— Его рук дело, — говорили одни.

— А может, и не его, — отвечали другие, — кто видел-то? Вот в том и дело, что никто не видел! А может, и его богиня смерти Паляндра к рукам прибрала да душу его Бабе-Яге продала?

— Это все асилки, — утвердительно кивали головами другие горожане, — давным-давно, когда еще люди жили в лесах дремучих, пришли на нашу землю асилки, здоровые, высокого роста, широкие в плечах. Голос у них колоколом гудел. Они могли с корнем вырывать деревья, забрасывать за облака тяжелую дубину. Хозяйства они не вели, питались тем, что ловили в лесах зверей да в реках рыбу. Одежду шили из шкур зверей. Асилки строили городища, перебрасывая топоры из одного на другое, чтобы не тратить времени на хождение. Вот это все их рук дело. И Поповича с Анкудовичем тоже сожрали они…

— Это дух Полевик убил их. Полевик не любит слякоти и в сухих местах живет. И вот если там присесть отдохнуть, то убаюкает до смерти или страшным солнцепеком убьет, — говорили иные старики, но им возражали:

— Так ведь разорванными москалей нашли! Значит, волк поработал. А волк впереди бога Велеса появляется. И если не сказать ему «здорово, браток», то порвет…

Пороховой склад, что устроен был в Софийском соборе, Петр решил не брать в обоз.

— Подожги порох да взорви все в этом храме, — приказал он Меньшикову… Так и сделали. Перепуганные слухами об уничтожении Софии полоцкие мещане с ужасом наблюдали со стороны, как суетятся зеленые фигурки у стен белокаменного храма. Потом все ретировались… В воздухе Полоцка воцарилась мертвецкая тишина, словно даже ветер, шум листвы и насекомые примолкли, ожидая жуткого злодеяния… Грум! — раздался раскатистый гул взрыва. Облако дыма и пыли заволокло белый силуэт Софии, вниз полетела башня с куполом-маковкой, полетели вниз куски галерей и звонницы, гулко ударил упавший колокол, расколовшись на два куска, осыпалась штукатурка и все стекла… Но… чудо! Легендарный храм выстоял, лишь содрогнулся вместе со всей землей древнего Полоцка… Устояла София!

— Больше зарядов для взрыва нет! — развел руками Меньшиков. — Что делать, мин херц?

— Ничего! Уходим отсюда подобру-поздорову, — отвечал царь, метая черные молнии своих злых глаз в сторону неприступного храма.

Армия царя спешно снялась и грохочущим обозом пошла в сторону Гродно, чтобы и там творить разбой и грабить ни в чем не повинную землю.

Как бы ни переживал Микола Кмитич из-за Гродно, как бы ни молил Бога, чтобы миновала чаша войны этот город — не вышло. Облюбовали Гродно царь Петр и курфюрст Август. В конце 1705 года здесь расквартировалась армия под командованием фельдмаршала-лейтенанта барона Георга Огильвия и генерала Аникиты Ивановича Репнина числом до двадцати четырех тысяч человек… Солдаты царской армии тут же разграбили костел и дворец Сапег, находящийся рядом…

До Рождества погода на Гродненщине была самая что ни на есть колядная: сверкающий на солнце снег, легкий зимний морозец, ясный месяц по вечерам на небе. Но едва отпели колядные песни ряженые хлопцы и девчата, зимний бог Зюзя раскапризничался: днем и ночью пошли дожди, струи воды сбили снег, развели грязь на улицах и дворах… Горожане чертыхались, прыгая через мутные лужи, увязая санями в липкой, смешанной со снегом и водой грязи… Сани сменили на телеги… Реки «прошли великим половодьем»… Мерзкая погода подбросила и еще одну неприятность московской армии — болезни… Солдаты болели и умирали. Десятками, потом сотнями… Число умерших уже пошло на тысячи. Но покинуть непригодный для стоянки большой армии город Репнин с Огильвием так и не успели: 13 января 1706 года шедшая из Польши шведская армия под командованием самого Карла XII, преодолев без боя Неман, ударила по коннице Меньшикова, заставив ее спешно отступать в Минск-Литовск, и отрезала Огильвия и Репнина от какого-либо сообщения с царем Петром… Репнин и Огильвий предприняли вылазку, но, попав под кинжальный огонь шведских орудий и мушкетов и в очередной раз испытав холод штыков королевских солдат, быстро ретировались обратно за стены города. Увы, для московитских генералов в Гродно не было ни запасов провианта, ни пороха, ни пуль… Один за другим солдаты начали болеть на влажном литвинском морозе, падать мертвыми прямо на посту или в строю…

Однажды, на Крещение, в город пришел литвинский крестьянин, якобы на праздник к родне. Его пропустили. Крестьянином оказался поручик московской гвардии Яковлев.

— Царь требует от вас немедленно покинуть город и идти на Брест-Литовск! — говорил он Репнину.

— Как? — Репнин и Огильвий смотрели на поручика бешеными глазами. — Ну давайте лично мы оденемся в литвинскую одежду и выйдем из Гродно в Брест. Но тут же более двадцати тысяч солдат! Половина больные!

— Шведов вокруг города не больше, всего двадцать тысяч, — говорил Яковлев, — они стоят неплотным кольцом. Постарайтесь пробиться.

— У них один наших троих стоит, — зло отвечал Репнин, — а больных, голодных и изнуренных и всех десяти!..

Тем не менее под нажимом Яковлева попытку выйти из осажденного города московиты все-таки предприняли. И вновь, потеряв людей под ядрами и пулями, вынуждены были быстро бежать обратно за стены города. Тем временем артиллерия Карла то и дело обстреливала Гродно… Положение ухудшалось. К концу февраля у Огильвия и Репнина умерло и погибло уже почти восемь тысяч человек. И солдаты продолжали умирать…

Ну а сам Карл не долго находился в лагере под Гродно. 29 января он пошел на Сморгонь, но, одолев по мокрому слякотному бездорожью десять переходов, так и не настиг московскую армию, которая бросила бесполезные сани и отступала на телегах. Немецкие офицеры, перебежавшие к

Генерал Аникита Репнин

шведам, сообщали, что петровские драгуны «никогда противитца не будут неприятелю и всегда будут бегать».

Захваченные пленные также говорили, что их государь оттягивает войска к своим границам, чтобы там дать баталию. Все эхо не нравилось Карлу…

Яковлев, уходя из Гродно, оставил приказ Петра — до конца зимы увести армию в Брест. Взбешенный докладом Яковлева Петр вновь послал поручика в город, с новым приказом, что операцией теперь командует Меньшиков, а не Огильвий, с приказом, чтобы блокированные войска держались до весны и делали прорыв из города после половодья, отступая за Неман, к Бресту.