Ирина, включив верхний свет и надев трусики, прошлась по комнате.

— Как я тебе? — спросила она, поворачиваясь в разные стороны, будто манекенщица на подиуме.

— Высший класс! — показал я ей большой палец» — Ты совсем не изменилась.

— Да, как же, не изменилась. — Ирина подошла к зеркалу и стала внимательно себя разглядывать. — Ну, вообще-то тело у меня еще красивое, — сделала она вывод. — Несмотря на мои двадцать пять лет.

— Подумаешь, двадцать пять лет. В этом возрасте все только начинается.

— Что все?

— Хотя бы наша прерванная любовь.

Ирина вернулась к кровати и, присев, пристально посмотрела мне в глаза. — Ты, правда, вспоминал меня?

— Мужчина никогда не забывает свою первую женщину.

— Ах ты, плагиатор! — Она схватила меня за шею и принялась шутливо душить. Я начал шутливо сопротивляться. Постепенно наша борьба перешла в любовные ласки. Наклонившись ко мне, Ирина в долгом страстном поцелуе всосала мой язык к себе в рот. Мне даже больно от этого сделалось. Больно и приятно.

И в очередной раз мы растаяли в объятиях друг друга.

Хотите — верьте, хотите — нет, но мы не вылезали из кровати четверо суток. Не вылезали бы и дольше, но возвращался из Москвы Журавлев. Поэтому на пятый день я, нехотя одевшись, пошел домой.

Баварин и мать завтракали.

Маститый кинорежиссер сидел на кухне совершенно по-домашнему. В моих тапочках и своем темно-синем халате.

— Приятного аппетита, — сказал я.

— Угу, угу, — закивал Баварин, прожевывая пельменину.

— Есть будешь? — как ни в чем не бывало спросила мать, словно я не исчезал на четыре дня, а вышел на минутку купить сигарет.

— Спасибо. Не откажусь.

Она поставила на стол еще одну тарелку с пельменями.

— Так вот и обманывала меня все время, — прожевав, сказал Баварин, обращаясь к матери.

— О чем речь, если не секрет? — поинтересовался я, обильно поливая пельмени кетчупом.

— Да рассказываю Светлане о своей неверной жене. Это ж кем надо быть, чтобы с негром… — опять завел он старую пластинку.

— Между прочим, Евгений Петрович, — прервал я его стенания, — вы в прошлый раз так ничего и не сказали о моем сценарии.

— Чего тут говорить? Отличный фильм может получиться.

— А как он вам с точки зрения литературы?

— С точки зрения литературы можно было и получше написать.

Баварин принялся помешивать ложечкой в своей чашке.

— Совершенству нет предела, — ответил я, несколько уязвленный его замечанием.

— Верно. Да я не про то. Понимаешь, сынок, ты показываешь, что умеешь писать. А ты не показывай. Ты пиши!

— Успокойся, милый, — примирительно сказала мать. — Расскажи лучше что-нибудь о кино. Вот кто твой любимый русский режиссер? Ну, кроме тебя самого, разумеется.

— Из русских кинорежиссеров я больше всего люблю Спилберга! — раскатисто захохотал Баварин и тут же, поперхнувшись, надсадно закашлялся.

Мать принялась заботливо стучать его по спине.

…Вечером того же дня вернулся из Москвы Журавлев. Но на наших отношениях с Ириной это уже никак не могло отразиться. Мы вновь стали любовниками, что было неизбежно. И теперь встречались в мастерской матери. Мать окончательно забросила свою работу над сказками Андерсена, с головой погрузившись в суровую прозу жизни. Поэтому мастерская была в полном нашем распоряжении. Диван, оставшийся от первого (или от второго) отчима был, конечно, похуже и поуже журавлевской кровати, но нас это мало волновало.

Как-то раз мне позвонил Журавлев и попросил зайти к нему на работу, в телецентр.

Я зашел.

Угостив меня голландским пивом с солеными орешками, он принялся весело рассказывать:

— Все идет о'кей, старичок. На главного там, — он ткнул пальцем в потолок, — уже косо смотрят. Это я в Москве постарался. Так что скоро он будет тут не руководить, а туалеты убирать.

— А кто станет руководить? — с деланным простодушием спросил я.

— Ваш покорный слуга! — Журавлев по-американски закинул ноги на стол. — Слушай, старичок, опять требуется твоя помощь. Во как требуется, — провел он ребром ладони по шее.