Шрифт:
– А все же полем будут владеть всегда пешие войска… – возразил Александр.
– Или ты завидуешь, что твой старый друг Сергей Юсупов, минуя чин сержанта, прыгнул из фурьеров в подпоручики? Запомни: кто прыгает смолоду, к старости будет бродить курицей…
– Юсупов-то, батюшка, не допрыгнул: он подпоручик, а я поручик.
– Вот то-то! Чего же нам с тобой грустить!
Василий Иванович широко развел руками, словно собираясь кого-то заключить в объятия, но вдруг руки его упали, и Александр увидел, что на лицо отца набежало темное облачко печали. Александр понял, что отец вспомнил свою Авдотью Федосеевну.
– Мы, батюшка, с вами радуемся, а матушка и нынче горевала бы…
– Ан нет! Дал маху. И она – ну пролила бы слезы: бабы и от радости плачут…
– Чему же ей радоваться?
– А хотя бы тому, что ты так легко прошел солдатство. Шутка сказать, чуть ли не двенадцать лет!.. Что ты не сдюжишь – вот чего она страшилась да и тебя пугала. А нынче дивилась бы, на тебя глядя: «Да посмотрите на него, люди добрые, что за красавец из него вышел! Да ты, сынок, сам на себя в зеркало взгляни!»
Александр взглянул на отца и потупился. Нет, лицо отца не могло быть верным зеркалом того, что совершалось в глубине души сына. В холодном стеклянно-серебристом блеске этого «зеркала» недостает чего-то, какого-то огня. А вот если бы перед Александром в эти торжественные дни появилось сияющее радостью и восторгом и в то же время дышащее тревогой лицо матери, молодой офицер почел бы, что это «зеркало» вернее отражает его.
Каждый, кто надевает офицерский мундир со знаками, отличающими его от солдата, на всю жизнь запоминает мальчишескую радость этих дней. Хочется и можно бы «дать козла», но новое высокое звание и мундир офицера это запрещают. И вот они стоят по двое, по трое в кремлевском саду, картинно опираясь на саблю или держа руку на эфесе палаша, и гордо, с каким-то вызовом поглядывают кругом. Каждый не прочь благосклонно ответить отдавшему честь солдату. А то можно и остановить его, легонько распечь за расстегнутый мундир, пригрозить кордегардией [80] и милостиво отпустить. Или, со своей стороны, оказать должные знаки субординации встречному генералу. А в ответ на быстрый любопытный девичий взгляд приосаниться и звякнуть шпорами, у кого они есть.
80
Кордегардия – помещение для содержания военнослужащих под арестом.
Прочно сложившийся обычай позволял накануне производства тем, кто был в этот вечер «ни в тех ни в сех», и пошалить и кутнуть. В тех кабачках, где обычно можно было застать только кутящих офицеров, в этот вечер толпились одни сержанты – те, кто завтра станет офицером.
К шалостям завтрашних офицеров в вечер и ночь перед производством начальство относилось снисходительно. И в самом деле, если сегодня отправят под арест сержанта, то завтра все равно придется сложить наказание или заменить взыскание более тяжелым офицеру. Но надо заметить, что шалости эти редко превращались в буйство: захмелевших удерживали товарищи. Что за беда, если сержанты (завтрашние офицеры), подметив, что кучер кареты у дворца вельможи задремал, подмигнут часовым у дверей и выдернут чеку из задней оси. Вельможа выйдет и важно усядется в карету. Выездные гусары вскочат на запятки: «Пошел!» Ну и… кони рванут с места, колесо скатится с оси, гусары повалятся в грязь, карета накренится, и разгневанный вельможа увидит, что окружен веселыми семеновцами. Откуда взялись? А подоспели кстати! С возгласами сочувствия и сожаления сержанты помогают вельможе выйти из кареты. Он еще не успеет опомниться, а уже один катит колесо, потерянное позади, другой несет чеку, хвастаясь, что нашел ее в грязи. Тяжелая карета дружными усилиями сержантов поставлена, колесо надето на ось. Вельможа в карете. Ему остается одно: благодарить, что семеновцы выручили его из беды.
По обычаю, полагалось целиком прокутить последнее сержантское жалованье за треть года. Всё оно, примерно три рубля на брата, пошло в общий котел. Пирушка вышла по необходимости скромной.
При погашенных свечах сварили жжёнку [81] в большой чаше. На ней на двух скрещенных шпагах истаяла в синем пламени спирта глыба сахара, роняя в жгучую влагу капли леденца. Пели песни о славе, доблести, счастье, любви. Клялись в вечной дружбе, обнимались и целовались и опять клялись в том, что вечно не забудут друг друга, а кто «выскочит», будет «тянуть» отставших однополчан.
81
Жжёнка (или крамбамбули) – глинтвейн, который состоял из шампанского, рома, белого вина и фруктов. Непременный атрибут гусарского пира.
Шумной ватагой высыпали семеновцы из кабачка на площадь и предались озорным забавам.
К рассвету семеновцы приустали; выдумка истощилась. Буйная ватага редела, и на рассвете майской ночи на мосту, что вел из Замоскворечья к храму Василия Блаженного, оказались трое: Суворов и два князя Волконских – Николай [82] и Алексей, записанные в полк в один день с Суворовым; они, как сверстники, держались вместе всю ночь.
На крутом горбу моста остановились. Кремль перед ними сиял золотыми шапками соборов, а на высокой главе Ивана Великого уже блистало солнце.
82
Дед декабриста С. Г. Волконского (1788–1865).
Все трое устали, но озорная лихорадка еще трясла обоих Волконских. Алексей внезапно для брата и Суворова швырнул в реку солдатскую шляпу и стал расстегивать куртку…
– Что ты делаешь? – испуганно спросил Николай.
– Хочу всё бросить в Лету – реку забвения…
– Зачем? – спросил Александр.
– Затем, что сегодня я уже не сержант!..
– Да, ты офицер! Как же ты явишься среди бела дня в таком безобразном виде?
– Постойте, друзья! – воскликнул Николай. – У меня другая мысль…
– Какая?
– Идем в Кремль и ударим в набат.
– Зачем? – опять спросил Суворов.
– Идем! – застегивая куртку, сказал Алексей. – Ударим в большой Успенский, соберем вече, а там увидим…
Суворов последовал за братьями, чтобы остановить их, если дело зайдет слишком далеко…
У входа на звонницу уже стояли кучкой звонари и входили один за другим в узенькую дверь, чтобы по крутой темной каменной лестнице, цепляясь за веревочный поручень, взойти на верхний ярус.
– Вы, служивые, чего взыскались? – спросил семеновцев старший звонарь.