Ага, держи карман шире! В Кантемировке все молодые офицеры — чьи-то сыновья, племянники, внуки. Отпрыски промышленной меритократии державы, генералитета, ведущих философов и культурологов. Их всех нужно двигать! Именно туда: на роту, на батальон, в Высшую Академию.

Впоследствии, вспоминая те четыре года, Константин никак не мог понять, как же получилось, что он прожил в Кубинке — с ее убаюкивающей, кастрирующей атмосферой летаргического армейского довольства — так долго. Учения, боевая подготовка… Снова учения… Снова боевая подготовка… Отпуск на Сокотре…

Справедливости ради следует сказать, что все эти четыре года Растов добивался нового назначения.

Однако его просьбы в штабе дивизии упорно игнорировали.

Еще бы не игнорировать, когда сама Мария Ивановна Растова очень-очень попросила!

Парадоксально, но лишь трагическое исчезновение Кеши — он поехал к друзьям в Крымскую астрономическую обсерваторию, и больше его никто не видел — помогло делу сдвинуться с мертвой точки.

Мария Ивановна слегла с инфарктом, нежданно ослабив хватку на шее старшего сына. И Константин, долго копивший силы для решительного рывка подальше от мертвящей скуки Подмосковья, наконец добился перевода.

Его вызвал к себе генерал Долгов.

— Хорошо. Кубинка тебе не нравится. И где же ты хочешь служить в таком случае? — не скрывая сарказма, осведомился благообразный до карикатурности генерал Долгов, с удовольствием посасывая трубку.

— Хочу в колониальную дивизию. Чтобы реальные задачи, чтобы марши по пятьсот километров! Хочу показать, на что способен! Доказать всем, что учился не зря! — выпалил Константин.

Он действительно всего этого хотел. Хотя от десятков и сотен повторений — устных и письменных — эти важные слова в его восприятии несколько подзатерлись.

— Дурак ты дурак, старшой, — беззлобно произнес Долгов, отворачиваясь к окну, за которым буйно плескал фонтан, копия одного из петергофских. — Не был бы дураком, не строчил бы прошения куда попало. А подождал бы чуток, до следующего года…

— В следующем году мне будет тридцать один, — мрачно сказал Растов, сверкнув глазами. — А я ничего, считай, не видел, кроме унитазов с подогреваемыми сиденьями и стриженых лужаек.

— А мне семьдесят один. И что? Сын в прошлом году родился! — Долгов пожал плечами и невозмутимо продолжил: — Так вот: в следующем году я бы поставил тебя на роту. А так — хрен тебе в сумку и два сбоку, а не рота…

— Но меня же все равно переведут, верно?

— Переведут, да, — выпуская опрятное облачко сизого дыма, кивнул Долгов, осанистая аллегория аристократического спокойствия. — И хотя я этого вроде бы знать не должен, я тем не менее знаю: переведут тебя в 505-й отдельный танковый батальон.

— А куда, если не секрет?

— На задворки цивилизации. Планета Каталина… Она в Тремезианском поясе, если что.

— А город… какой? — Лицо Растова глуповато сияло.

— Город с названием ненашенским. Порт-Чапетон.

— Разве это русский город?

— Конечно, нет. И Каталина не русская. Однако наверху постановили, что нам правильно иметь свой палец в каждой заднице. И мы сейчас по мере сил эти пальцы засовываем… Превозмогая, так сказать, врожденную брезгливость…

Растов взволнованно переступил с ноги на ногу. Ему прямо-таки не терпелось.

— Вот чему ты сейчас радуешься, Костя? Чему? — Долгов смотрел на Растова как на тяжелораненого. — Там, на Каталине, тебе ни сауны в казарме не будет, ни псковского кальвадоса в баре. Там — антисанитария. Там — проходимцы, пираты. Даже работорговля, по слухам, в кое-каких местностях… Убить могут!

— О такой атмосфере я и мечтал, когда в танкисты шел! — брякнул Константин, глядя на генерала с сыновней благодарностью.

На Каталине все было почти так, как описывал бывалый Долгов.

Разве что сауны там кое-где все-таки были. Как Европейскую Директорию ни ругай, но с гигиенической культур-мультур у ее граждан было все в порядке.

Именно на Каталине Растов впервые нашел то, что искал в военной службе: возможности выражать себя неостановимым действием, а еще — счастье быть «некорректным» и бескомпромиссным. В Порт-Чапетоне он впервые познал настоящее боевое братство.

Стоит ли удивляться, что именно на Каталине Растов впервые в жизни женился?

Его избранницей стала польская девушка Беата.

Она была студенткой местного медицинского института, и Растов, будь он более склонен к откровенности с самим собой, наверняка признался бы себе, что внешне Беата похожа на Нину Белкину, как двоюродная сестра. А может быть, и как родная.

Беата была младше Растова на тринадцать лет. Она без устали смаковала это обстоятельство и даже просила Растова называть ее «доченькой» — бедняжка выросла со взбалмошной матерью-одиночкой. Беата любила повторять, что ее «заводят» взрослые мужчины. (Выражение «Меня это заводит» Беата обожала и применяла даже в отношении яичницы с ветчиной.)