— Глупости все это, насчет «раз в жизни», — недовольно заметил Растов. — Однажды, в десятом классе, я едва не покончил жизнь самоубийством из-за одноклассницы по имени Ева. А сегодня я даже не могу вспомнить точно, у нее фамилия была Лившиц или Левина.

Чтобы развлечь явственно погрустневшую от своих «мухоморных» откровений Нину, Растов рассказал ей о том, как давным-давно в Мончегорске учил детей орудовать саблей и рапирой.

Амурные дела, войны и страсти роковые, и девочки падают в обморок на трибунах, когда на дорожке сходятся мальчики, в которых они влюблены… Пиво по пятницам, пикник на берегу озера Имандра по субботам, бассейн по воскресеньям, и на 23 февраля благодарные родители с нелепыми подарками, иногда престранными — то в виде кадушки для квашения капусты, то в виде напольного коврика с фривольной надписью «Как спалось, милый?».

— Дети всегда хотят фехтовать, как в фильмах. А я им всем по сто раз объяснял, что в фильмах не фехтуют. В фильмах — танцуют с оружием. Это совершенно другой жанр. И что надо фехтовать не «как в фильмах», а «как на соревнованиях». И, я тебе скажу, дети совершенно не хотят в это верить! В то, что любитель против профессионала не выстоит и минуты, особенно же — любитель, который учился «фехтовать, как в фильмах». Не укладывалось это в их стриженых головках, забитых красивыми киношными ракурсами!

— Надо же! Если честно, хотя я взрослая, мне тоже поверить в это нелегко. Ведь в картинах всегда так красиво дерутся! Сшибаются! Противостоят! А на соревнованиях шурх-шурх-шурх, все так быстро решается, и совершенно не зрелищно. Напоминает безлюбовный репродуктивный секс.

— Может, и не зрелищно. Зато эффективно. Р-раз — и нету человека… В смысле — любителя. — Растов недобро усмехнулся.

А потом они выпили еще. И опять заговорили «о личном». Но на сей раз — о личном в Новогеоргиевске.

Глаза Нины вновь заблестели. Но теперь — блеском естествоиспытательницы.

— А вот недавно за мной начал ухаживать прапорщик Хрумкин, такой представительный… Я, воспользовавшись служебным положением, глянула его личное дело. Окончил восемь классов, потом работал помощником техника на каком-то космодроме, далее — срочная служба, за ней — сверхсрочная. Старше меня на четыре с половиной года… В общем, ухаживает.

— А ты?

— А я… посылаю его на йух.

— Почему это, интересно? — сочась сарказмом, спросил Константин, известие о прапорщике неожиданно больно задело его, ведь, в отличие от со всех сторон ненормального и даже зловещего Ивана Сергеевича, Хрумкин имел место в настоящем, а не в прошлом. — Конечно, прапорщик и военюрист — это попахивает мезальянсом. Но не таким вызывающим, как многие другие мезальянсы, о которых мне известно.

Нина остановилась. Взглянула на свою тарелку с остатками яблочного пирога этак рассеяно. И, глядя куда-то под стол, на острые носки своих модельных туфель на каблучке-копытце, выпалила:

— Не могу я, Костя! Не могу с замдиректора Фармакологии и Медицинской Техники Российской Директории, а именно такую должность занимал Иван Сергеевич, на прапорщика, пусть даже тысячу раз хорошего человека, переключиться! Не получается у меня! Вот и выходит странная штука: приехала сюда, чтобы подлечиться от снобизма. А получилось — в своей болезни закоренела. — Нина опрокинула рюмку ликера, поставленную перед ней предельно предупредительным пожилым официантом, и примолкла.

— Выше нос, Нинок! Ведь сейчас ты обедаешь не с прапорщиком Хрумкиным, а с сыном Сопредседателя Совета Директоров Российской Директории товарища Растова! — последние слова Константин произнес с наигранным пафосом, в котором было что-то Мончегорское, заполярное. И тотчас во все легкие расхохотался, да так, что посетители из-за соседних столиков (кафе понемногу наполнилось) стали на них оглядываться.

Нина подарила Константину затравленную улыбку.

— Этот факт — ну, о сыне Сопредседателя Растова — он гладит пупырчатую гидру моего снобизма по ее скользкому и холодному брюшку, — заключила военюрист Белкина.

В этот момент Растову больше всего на свете хотелось поцеловать ее и обнять, такую остроумную и такую бедняжку. Но он, конечно, сдержался.

— Скажи, Нина, — Растов вдруг вновь посерьезнел. — У тебя кто-нибудь есть? Ну, кроме прапорщика Хрумкина?

— У меня? — Нина испуганно отпрянула. — Нет… А у тебя?

— И у меня.

Договорились встретиться еще через три дня, девятого января.

— Нинок, нас с тобой ждет кегельбан… Любимое развлечение подростков, которыми мы в глубине своей души, я уверен, все еще являемся! — провозвестил раскрасневшийся от ожиданий — ведь все складывается так здорово — Растов, стоя на крыльце Нининого подъезда, притом уже во второй раз!

Счастье распирало его сердце.

Распирало.

По-настоящему.

Так радостно — притом одновременно и животной радостью, и радостью небесной — никогда ему раньше не бывало: ни с Беатой, ни с Алишей, ни с Евой, ни с теми многочисленными неопределимыми теперь женщинами, которых было так много и как будто не было совсем.