На витрине лежали камни куда более крупные и красивые: и желтые, и синие, и черные, и розовые с зелеными крапинками.

— Бриллиант? — Кокорев взял кольцо, повертел так и этак. — В чем же его особенная красота-то? Больно уж он не того… Тут, я вижу, у вас есть получше.

Гершфельд был человек неглупый. В покупателе он сразу распознал таежного скупщика пушнины, а у таких деньги водятся. И он стал терпеливо объяснять.

— Бриллиантом, господин… простите, не имею чести знать вашего имени…

— Кокорев.

— Бриллиантом, господин Кокорев, называется ограненный отшлифованный алмаз. Это самый драгоценный из всех драгоценных камней, встречающихся в природе, хотя внешне многие из них красивее алмаза. Их, как видите, много…

Он достал с витрины золотое кольцо с желтым самоцветом и, поворачивая на свету, сказал:

— Вот раухтопаз. На вид он красив, но получают его просто: нагревают до четырехсот градусов обыкновенный, весьма распространенный дымчатый кварц. А вот этот малиновый камень называется аметистом.

Он поднял кольцо на свет, и камень вспыхнул кровавым огнем.

— Красиво, не правда ли? И все же ему далеко до алмаза. Алмаз ценится за свою исключительную, я бы сказал, феноменальную твердость. Им можно резать и сверлить любой твердый материал, даже камень, даже сталь. Недаром древние греки называли его «адамас», что значит «непобедимый», «стойкий». Гранят, шлифуют алмазы только с помощью других алмазов, иначе их ничем не возьмешь. Вот почему, господин Кокорев, я настоятельно советую вам купить этот камень.

Бриллиант, предложенный Гершфельдом, был хотя и настоящим, однако не первосортным, не очень чистым. Но что Кокорев понимал в камнях? С детства он привык думать, что камни годятся лишь на то, чтобы швырять их для забавы в Лену, состязаясь с мальчишками, кто больше «блинов» на воде испечет.

И он уплатил за кольцо пятьсот рублей, хотя красная цена ему была двести.

«Кому же мне в Иркутске показать свой камень? — задумался Кокорев, уложив на место женину шкатулку. — Гершфельду? Да ведь жулик… А с другой стороны, какой он жулик? Не обманешь, не продашь — коммерция известная. Самому надо умнее быть. Покажу ему, он в таких делах, видать, понимает»…

Наступила весна. Мощный, снежный покров, еще два-три дня назад казавшийся вечным, вдруг потемнел, стал похож, на старое, свалявшееся заячье одеяло и растаял. Размытый вешними водами лед на Лене поголубел, словно окошко на рассвете, поднялся под напором воды. Вскоре река взломала его и унесла к Ледовитому океану. Открылась навигация. Вверх и вниз пошли пароходы, баржи, по безграничным просторам великой сибирской реки разнеслись гудки, сирены, зычные голоса матросов.

Кокорев сел на пароход «Соболь», идущий из Нюи вверх по Лене. В Верхоленске перегрузил товар на подводы, нанятые у местных крестьян, и к лету добрался до Иркутска. Пушнину продал с большой выгодой: лисьи шкурки — по двадцать пять рублей, колонки — по три рубля, горностаи — по два с полтиной, белки — по полтора рубля. Набив карманы хрустящими банкнотами, поспешил в магазин Гершфельда.

Ювелир сразу узнал прошлогоднего покупателя.

— А, господин Кокорев! Что-нибудь желаете купить? У меня для вас найдутся чудесные серьги с бриллиантами!

Не дожидаясь, когда Кокорев попросит показать, Гершфельд выложил на прилавок маленький черный футляр.

«Знаем мы ваши бриллианты», — про себя усмехнулся Кокорев, однако приличия ради осмотрел серьги.

— Товар хороший, господин Гершфельд, только я зашел к вам по другому делу. Не посмотрите ли вот это?

Он протянул ювелиру камешек, завернутый в грязный обрывок бумаги. Гершфельд отошел к окну, повертел камешек, перед носом, через плечо бросил на посетителя долгий изучающий взгляд. Будь Кокорев повнимательнее, он бы заметил румянец, выступивший на бледном, сухом лице ювелира, лихорадочный блеск, вспыхнувший в его глазах.

— Если не ошибаюсь, господин Кокорев, вы желаете, чтобы я определил, что это за камень, и оценил его?

— Верно.

— В таком случае попрошу вас пройти во внутренние комнаты.

Он впустил Кокорева за прилавок, крикнул в дверь: «Роза, побудь за меня!» — и через минуту Василий Васильевич сидел в просторном кабинете, обставленном мебелью красного дерева.

— Каков будет куртаж? — спросил Гершфельд, останавливаясь перед Кокоревым.

— Э-э… а что это за штука? — не понял тот.

— Я, видите ли, в данном случае выступаю в роли посредника между вами и вашим камнем, Куртаж есть плата за посредничество.

Кокорев хитровато улыбнулся.