— Я знал Марго еще вот с таких… — Роальд поводил рукой на уровне своего бедра, демонстрируя рост девочки во время их детских встреч.

— Помолчи, дорогой, — резко оборвал его Костяков. — Видишь, у нас деловой разговор.

Голицын покорно заткнулся.

Он и вправду был ребенком, большим непослушным ребенком — Симон Аронович совершенно верно его охарактеризовал. Причем даже не подросткового возраста — иначе позволил ли бы Роальд, чтобы его обсуждали прямо при нем, употребляя по отношению к нему третье лицо — «он», «его», «ему».

— Так вы серьезно думаете, что за этим кто-то стоит? — нахмурился Костяков. — Может быть, у вас просто город такой бандитский?

— Город как город. По уровню преступности, кстати сказать, с Москвой не сравнишь.

— Ну то Москва… — Симон Аронович присел в кресло возле имитации камина и окинул взглядом содержимое завтрака на столе. — Вы позволите, я бутербродик возьму. Только что с самолета.

Аккуратно придерживая пальцем ломтик лососины, Костяков умял два бутерброда.

— Знаете что, Женя, — произнес он, вытирая губы салфеткой, — меня очень настораживает то, что вы рассказываете.

Он взял бутылку «Полюстровской» и, открыв пробку — она снялась очень легко, — поднес горлышко ко рту, игнорируя хрустальный стакан, по стенкам которого сползала пивная пена портера.

— Меня даже беспокоит не утечка информации, — медленно продолжал он, — а кое-что другое. Я не хотел бы сейчас вдаваться в детали, но…

Костяков снова отвел горлышко от рта и внимательно посмотрел на Голицына.

— Перед своим отъездом я получил кое-какие сведения, касающиеся людей, которые вкладывают деньги в нашего обожаемого Роальда, — со значением проговорил он. — Так вот, эти сведения представляют собой весьма серьзный повод для беспокойства.

— Вы думаете, что два покушения на Голицына как-то связаны с этой информацией?

— Не знаю, — пожал плечами Костяков. — Собственно, я и приехал, чтобы это выяснить. Собираюсь сегодня кое с кем тут встретиться.

Симон Аронович поднес горлышко ко рту и сделал один большой глоток минералки.

Второго не понадобилось.

Бутылка выпала из его рук и покатилась по ковру, весело шипя.

Роальд расширенными от ужаса глазами смотрел, как выплескивающаяся из зеленого сосуда жидкость мгновенно разъедает ткань, оставляя на своем пути черный след с отвратительным запахом.

Когда же бутылка подкатилась к его ногам, он дико завизжал и вскочил на подоконник, причем с его ноги слетел шлепанец.

Бутылка ткнулась в задник обувки и выдала хороший бульк. Тотчас же от шлепанца осталась облезлая тряпка с замахренными краями.

А вот Симон Аронович Костяков закричать уже не мог, хотя явно очень хотел, — серная кислота в один миг сожгла ему горло.

Я похолодела от мысли, что на месте менеджера мог бы оказаться мой подопечный. Вот и отвлекайся после этого на разговоры!

И снова милиция. Снова долгие допросы и снятие показаний. Пристальный опрос персонала. Слезы горничной, которая призналась, что, приготовив завтрак для постояльца, отлучилась в туалет, оставив столик в коридоре на несколько минут без присмотра.

«Все, — решила я для себя. — Немедленно перебираемся на квартиру».

Когда Роальд вновь обрел дар речи, мы уже ехали в такси по указанному мной адресу.

— У меня просто в голове не укладывается, — бормотал Голицын. — Как же так?..

— А вы попробуйте уложить, — обернулась я к нему с переднего сиденья. — Сейчас сядете в тихом месте и подумаете часик-другой. А потом ответите мне: кто и почему вас преследует.

— Но я ума не приложу…

— А вы приложите, — настоятельно посоветовала я. — Иногда это очень полезно.

Роальд не был расположен воспринимать мой юмор и, как мне показалось, скорее склонялся к тому, чтобы загасить состояние шока новой порцией алкоголя.

Но пусть даже и не мечтает! Теперь я буду решать, что ему надо, а чего — ни-ни.

И тут я вдруг поймала себя на забавной мысли: ведь ты, Женя, испытываешь к Роальду вполне материнские чувства. Тебе хочется оберегать и опекать этого дылду, заботиться о нем.

Разве ты не знаешь, что отсюда всего один шаг до влюбленности?

«Не-ет, — покачала я головой. — До этого мы доходить не будем. Постель не исключена, но не более того. Любовь мешает работе».

Кстати, неплохо бы подумать о том, кто теперь будет оплачивать эту самую работу.

Костяков, бедняга, мертв. А контракт со мной заключал именно Симон Аронович.