Он глядел на нее. Она помнила его глаза по Танедду. Темно-голубые и мягкие, как атлас. Красивые.

– Спасает чародейку, – ответил он. – Ту.

– Йеннифэр. Идем.

– Да! – сказала светловолосая, перехватывая ногу на бедре. – Надобно прикончить еще несколько задниц! За тетечку!

– Идем, – повторил рыцарь.

Но было уже поздно.

– Бегите, – шепнула Цири, видя, кто приближается по коридору. – Это воплощение дьявола. Но ему нужна только я. Вас он преследовать не станет… Бегите… Помогите Геральту…

Кагыр покачал головой.

– Цири, – мягко проговорил он, – ты поражаешь меня. Я ехал сюда с края света, чтобы отыскать тебя, спасти и защитить. И ты хочешь, чтобы теперь я бежал?

– Ты не знаешь, с кем имеешь дело.

Кагыр подтянул перчатки, скинул плащ, обернул его вокруг левого предплечья. Взмахнул мечом, завертел так, что зашипел воздух.

– Сейчас узнаю.

Бонарт, заметив троицу, остановился. Но только на секунду.

– Так! – сказал он. – Помощь прибыла! Твои дружки, ведьмачка? Славно. Двумя меньше, двумя больше, какая разница?

Цири неожиданно осенило.

– Прощайся с жизнью, Бонарт! – взвизгнула она. – Это твой конец! Нашла коса на камень!

Она немного перебрала, он уловил фальшь в голосе. Остановился, глянул подозрительно.

– Ведьмак? Серьезно?

Кагыр закрутил мечом, встал в позицию. Бонарт не дрогнул.

– Оказывается, чаровница предпочитает более молодых, чем я думал, – зарычал он. – Глянь сюда, молокосос.

Он распахнул рубашку. Блеснули серебряные медальоны. Кот, гриф и волк.

– Если ты и вправду ведьмак, – скрежетнул он зубами, – то знай, твой личный знахарский амулет сейчас украсит мою коллекцию. Если же не ведьмак, то будешь трупом прежде, чем успеешь моргнуть. Поэтому умнее было бы сойти с моей дороги и бежать куда глаза глядят. Мне нужна эта девка, на тебя у меня аппетита нет.

– Силен ты в речах, – спокойно проговорил Кагыр, вертя клинком. – Проверим, не только ли. Ангулема, Цири. Убегайте!

– Кагыр…

– Бегите, – поправился он, – на помощь Геральту.

Они побежали. Цири поддерживала хромающую Ангулему.

– Ты сам того хотел. – Бонарт прищурил белесые глаза, сделал шаг, вращая меч.

– Я сам того хотел! – глухо повторил Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах. – Нет. Того хочет Предназначение!

Они бросились навстречу друг другу, сошлись быстро, окружили себя дикими розблесками клинков. Коридор наполнился звоном металла, от которого, казалось, дрожит и колеблется мраморная скульптура женщины.

– Недурно, – кашлянул Бонарт, когда они разошлись. – Недурно, парень. Но никакой ты не ведьмак, маленькое змейство обманула меня. Конец тебе. Готовься умереть.

– Силен ты в речах.

Кагыр глубоко вздохнул. Стычка убедила его, что победить рыбоглазого у него шансов мало. Этот тип был слишком быстр, слишком силен для него. Надеяться можно было лишь на то, что противник спешил догнать Цири. И явно нервничал.

Бонарт напал снова. Кагыр парировал удар, сгорбился, прыгнул, ухватил противника за пояс, толкнул на стену, ударил коленом между ног. Бонарт схватил его за лицо, сильно саданул в висок оголовком меча, раз, другой, третий. Третий удар отшвырнул Кагыра. Он увидел розблеск клинка. Машинально парировал.

Слишком медленно.

Существовала строго соблюдаемая традиция рода Дыффинов: около покоящегося в замковом арсенале тела усопшего родственника все мужчины рода проводили сутки. Женщины же, собравшись в дальнем крыле замка, чтобы не мешать мужчинам в их молчаливом предпохоронном бдении, не рассеивать их мысли и не нарушать сосредоточения, в это время рыдали и падали в обмороки. Когда их приводили в себя, они вновь начинали всхлипывать и истерически рыдать. И da capo [110] .

Истерики и слезы даже у женщин, виковарских дворянок, считались неприятной бестактностью и бесчестием. Но у Дыффинов именно такова была традиция, и никто ее не отменял. И отменять не собирался.

Десятилетний Кагыр, младший брат павшего в Назаире и лежащего сейчас в дворцовом арсенале Аиллиля, мужчиной считаться еще не мог. Его не допустили в собравшееся у открытого гроба мужское общество, не позволили сидеть и молчать вместе с дедушкой Груффыдом, отцом Кеаллахом, братом Дераном, а также кучей дядьев, родных и двоюродных братьев. Рыдать же и терять сознание рядом с бабушкой, матерью, тремя сестрами и уймой тетушек и кузин ему, естественно, тоже дозволено не было. Вместе с прочими малолетними родственниками, прибывшими в Дарн Дыффа на панихиду, похороны и тризну, Кагыр бездельничал и проказничал на стенах замка. И вел кулачные бои с теми, кто считал, что отважнейшими из отважных в боях за Назаир были именно их отцы и старшие братья, а вовсе не Аиллиль аэп Кеаллах.