В полусотне шагов воздух был густ от унылого посвиста стрел, и ближние ряды цзиньцев метнули первые дротики, которые в основном не долетели или запутались в высокой траве. Неровность рельефа сказывалась на стройности конных рядов — они были изломаны, — но луки действовали вполне слаженно. Императорские солдаты отшатывались, несмотря на гневный рев своих офицеров. Смертоносный град стрел, уже многократно выкашивавший в эти дни ряды цзиньцев, приводил их в ужас. На быстро сокращающейся дистанции монгольские луки могли пробить почти любую защиту. Ходили ходуном спинные мышцы нукеров, накладывающих на тетиву стрелы, которые они удерживали специальными костяными напальчниками. Луков такой убойной силы, как и воинов, способных столь быстро и мощно их натягивать, в других армиях просто не было.

Звонкое теньканье долетало до того самого места, с которого за боем наблюдал Хасар. Град стрел образовывал во вражеских рядах обширные бреши, отбрасывая солдат, чьи копья и арбалеты не могли нанести симметричного встречного урона. Хасар азартно кивнул. Кстати, на тех состязаниях ни он, ни Джэбэ первенства не выиграли. Слава победителей досталась лучникам Субэдэя. Хотя в этом деле Хасар, надо сказать, тоже знал толк.

Тела падали, утыканные стрелами; ветерок подхватывал и разносил истошные вопли. Хасар на своем холме щерился улыбкой. Кожа вражеской армии прорвана. Так и подмывало отдать приказ взяться за топорики и пики — рубить, гвоздить. Иной раз так оказывались изрублены в капусту целые армии, невзирая на всю свою силу, бой барабанов и цветастые знамена.

Закаленная в битвах по всему свету, дисциплина монголов держалась неукоснительно. Нукеры пускали стрелу за стрелой, выбирая цель среди тех, кто пытался увернуться или спрятаться за бесполезным щитом. Те, кто откалывался от общего строя, падали под взблескивающими дугами обагренных мечей. В целом цзиньцев повалилось изрядно, прежде чем тысячники условным свистом отозвали людей назад. Те повиновались с лихой веселостью.

Неровные радостные возгласы раздались над нетронутыми цзиньскими рядами — теми, что поглубже, — но тут люди Хасара, обернувшись в седлах, обдали раскрывшегося врага еще одним дружным залпом стрел. Торжество как будто поперхнулось, а минганы с залихватским гиканьем стали бойко разворачиваться, готовясь к новому броску. На протяжении полутора гадзаров движение цзиньской армии увязло; сзади и по бокам завывающими грудами шевелились раненые.

— А вот и мы, — со злорадной нежностью пропел Хасар. — Сейчас вы у нас отведаете ханского войска.

Было видно, как среди неровного поля уже колышут свои древки знаменосцы Угэдэя. Цзиньцы спешно перестроили ряды, высунув над опущенными щитами тяжелые пики, способные пропороть идущего напролом коня. Когда расстояние сократилось до двух сотен шагов, в небо взвился черный вихрь из монгольских стрел — волна за волной, волна за волной. Тысячи и тысячи их стучали хлестким дождем — звук, привычно ласкающий Хасару слух. Получается, дело идет. А если оно идет правильно, то возникает и уверенность. Похоже, путь к безопасности императору нынче заказан.

И тут слуха достиг звук, враз перекрывший знакомое с детства пение стрел. Упругий круглый гром прокатился по полю, да так, что дрогнула под ногами земля. Сзади по остатку тумена поползло тревожное перешептывание. В отдалении взбухло подобие грузного облака, частично застлав поле там, где схлестнулись между собой ряды монгольского и цзиньского воинств.

— Что это? — потребовал ответа Хасар.

— Порох, — откликнулся кто-то из ближних кешиктенов. — У них там, кажется, огненные горшки.

— Как?! — изумился Хасар. — В открытом поле?

Он громко выругался. Цзиньцы — нет коварнее врага. Действие этого оружия он видел под их городскими стенами. Железные горшки с черным взрывчатым порошком, способным разрывать накаленный металл в клочки, которые разлетаются прямо в гуще наступающих воинов, разя всех напропалую. При этом горшки надо метать подальше, чтобы не разорвали своих. Представить сложно, как цзиньцы ухитрялись использовать их без потерь среди собственных солдат.

Не успел Хасар собрать мятущиеся мысли, как грянул еще один трескучий раскат. На расстоянии звук приглушен, зато четко видно, как могучая сила взрыва разметывает людей и лошадей, падающих на траву уже изувеченными грудами. А следом катилась волна запаха, горелого и какого-то удушливо-кислого. За спиной кто-то из людей закашлялся. Цзиньцы снова воспрянули духом, а Хасар окаменел лицом.

Все в нем изнывало, стонало от желания галопом лететь на врага, пока тот не успел воспользоваться своим внезапным преимуществом. Натиск Угэдэя не захлебнулся, но лишился напористости; дрались лишь охвостья обеих армий, издали напоминая копошение муравьев. Хасар взял себя в руки. Это вам не набег на какое-нибудь пастушье племя. Армии царства Цзинь присуща не только численность, но и стойкость: чтобы загрызть монгольского хана, готовы положить хоть половину своих солдат. Самому небу известно, каким рвением отличается цзиньский император. Между тем воины смотрели на Хасара в ожидании начальственного слова. Стиснув челюсти, он скрежетнул зубами.

— Стоим, — буркнул он, не спуская глаз с поля битвы. — Ждем.

Две его тысячи могут стать драгоценной каплей на весах, где одна чаша означает победу, а другая — поражение. Или даже могут попросту раствориться в общей массе. И выбор, и решение сейчас зависят от него.

Грома, подобного этому, Угэдэй прежде не слышал. В момент столкновения двух армий он находился ближе к тылу своих рядов. Одобрительным ревом он встретил залп стрел — а были их тысячи, и волны их взвивались одна за одной. Наконец воины вынули мечи и пришпорили лошадей. Те, кто скакал с боков, понеслись вперед, каждый в намерении изъявить всю свою храбрость, чтобы быть удостоенным ханской похвалы. В самом деле, нечасто рядовому нукеру выпадает шанс сразиться на глазах у того, кто правит всей державой. Такую возможность нельзя упускать, и потому все готовились биться люто, безумно, презрев усталость и боль.