– Красивая, сучка! Я тоже видел. Это из-за этой бляди Руба под пули полез, – вновь вздохнул Димка.

«Радист Вадик Ткаченко постоянно с чеченцами по рации болтает. Буквально вчера они вышли на нашу волну, и давай нас ругать на чем свет стоит. Дурачье.

А самый добрый из всех, это – Вася Панкратов, по прозвищу Наивняк. Он с Байкала. Из сибирских казаков. Здоровенный детина. Последнюю рубаху отдаст. Вот такой он парень. А Витька Дудник, наоборот. Характер у него прижимистый, кулацкий. Черезчур хозяйственный. Все ему надо. Все тащит в палатку. Андрюшка Романцов – бывший студент. Отчислили его из вуза – зимнюю сессию завалил. Учит меня играть на гитаре. Правда, простенькие аккорды, но уже кое-что получается.

Есть еще двое молодых: Ахтямов и Прибылов. Воспитываем их. Зеленые совсем еще ребята. Всего боятся. Мамулечка, лучше нашей ро…»

– Вот, даже дописать не успел. Убили вахи-сволочи.

Димка закурил новую сигарету.

– На прошлой неделе ходил в военкомат. Сидит подполковник, эдакий мордоворот с пузцом, холеная репа. Дорогим коньячком за километр от него попахивает. Говорю, так и так, хочу, мол, остаться служить в Вооруженных силах. Отвечает, жлоб проклятый, мол, медкомиссию не пройдешь. Какая может быть служба. Ты же инвалид. Говорю, но ведь служат же все-таки некоторые. Даже без ног и без рук. Ну, то заслуженные офицеры, герои, а ты кто такой, отвечает, сопля недоношенная? Я – сопля? – кричу гаду. А ты это видел? Рву на себе ворот рубашки, пуговицы летят во все стороны. Показываю ему дырку на груди заштопанную. Это видел? Крыса тыловая! Как он понес! Как он понес, если б ты только видел. Стал красным как вареный рак, глаза выпучил, того и гляди лопнут. Чуть из штанов не выпрыгнул. Губы и щеки трясутся. Пасть свою раззявил, гад, орет как резанный.

Да пошел ты в жопу, говорю. Хлопнул дверью и ушел. И такая меня тоска взяла, прям, настоящий кафар, хоть в петлю лезь. Никому мы здесь не нужны, Ром. Иногда думаю, и почему меня тогда не убили вместе со всеми ребятами? Ведь стоял же надо мной тот «вах» вонючий, падла. Почему не добил, сука? Почему я остался в живых, а не Андрюха Романцов, ведь он так мечтал программистом стать? Вся жизнь у него в «компах» была, буквально, бредил пацан ими. Как сейчас его вижу. Ползет с разорванной щекой, загребая окровавленными пальцами грязный снег под себя, и кричит: «Мама! Мама… а! А… а!» Такое разве забудешь. Да ни в жизнь! Крик его так и стоит в ушах! Скажи, вот на хрена ты там полгода гнил и вшей кормил, Ромк, а? В этой долбаной Ичкерии!

– А ты попробовал бы в «ментовку»? Может, возьмут, – посоветовал Ромка, затягиваясь сигаретой.

– Куда возьмут? С ампутированными пальцами на ногах. Сторожем? Детсад охранять. Или вахтером в какую-нибудь конторку. Одна отрада, в тренажерный зал схожу. Покидаю «железо» до седьмого пота, как-то легче на душе становится. Ненадолго забудусь.

Димка поднял на Ромку изуродованное шрамом лицо с грустными серыми глазами. Когда он нервничал, у него начинала дергаться щека, и дрожали руки.

– Попытался в «налоговую», тоже «облом». Ты чего не пьешь-то, вояка?

– Нельзя мне! – сигарета чуть не выпала из дрожащих Ромкиных пальцев.

– Это еще что за фокусы?

– Закодировался! – Ромка отвел в сторону виноватый взгляд.

– А наркоту, значит, можно, да? Так, что ли? – Димка впился глазами в лицо друга. – Чего нос воротишь? Кому лапшу на уши вешаешь? Думаешь, я не знаю?

– С чего это ты взял?

– Светка мне все рассказала. Видела тебя на «тусовке» с этими болванами, с Эдиком Студентом, Гошей Квинтой. На игле висишь? Я что, слепой? По физиономии твоей видно. Весь худой, желтый стал как дистрофик. Ты что, совсем охренел? Не понимаешь, чем это закончится?

– А мне плевать. Чем раньше, тем лучше. Знаешь, Димыч, не могу я больше и не хочу. Да и поздно уже теперь. Сел я глухо. Пацаны по ночам приходят. И Санек, и Игорь. Не могу от того запаха отделаться. Вот он у меня где! Как вытащили меня тогда из подбитой «бэхи», до сих пор ту гарь чувствую. Мутит меня, понимаешь? Санек-водитель и наводчик так там и остались, сгорели. Очнулся уже на земле метрах в двухстах от чадящей «бэхи». Потом стал рваться боекомплект, все разнесло к чертовой матери. Так ничего от них и не осталось.

– Так радуйся, что тебе повезло, сукин ты сын! Должен жить назло всему! За тех ребят, что не вернулись! А ты, я вижу, наоборот. Раскис как баба!

Димка, опрокинув стакан водки, поморщился. Защелкал зажигалкой. Глубоко затянулся сигаретой. Вылил остатки водки себе в стакан.

– А тут как-то ко мне подкатил Коля Сутулый, да ты его знаешь, из уголовной рыночной братии. Ну, который на синем «мерсе» еще раскатывает. Плешивый. В очках. Нес всякую «лабуду». Работу предлагал: девок охранять, проституток, с которых у него навар. Послал я его подальше. Еще я с этим дерьмом не якшался. Потом объявление в газете на глаза попалось, какая-то контора охранника ищет в службу безопасноти. Заглянул по адресу. Шикарный офис. Все в белых сорочках. При галстуках. Провели к шефу по безопасности. Спрашивает:

– Где служил?

– В ВДВ!

– Десантура, голубой берет, значит! Нам такие нужны! Воевал в Чечне? Чего глаз-то дергается? Еб…тый, что ли? Может, еще и по ночам под себя мочишься?

А сам такой холеный, развалился в кресле, нога на ногу. Я к нему…

– Спокойно, парень! Охолонись! Ребята, сделайте милость, проводите защитничка России на выход!

– Суки! Бляди! Жуки навозные!

Ночной бар «Венеция». В полумраке на стенах гондольеры в шляпах с ленточками белеют на суденышках. Музыка. В лучах света переливается затейливыми волнами сигаретный дым. Димка сидел за стойкой и, уставившись глазами в одну точку, курил.