Задумался Юзек и долго стоял, погрузившись в горькие размышления о своей доле.

Темнота вылезала со всех сторон, подползала все ближе, стелясь ему под ноги…

Наконец он очнулся и пошел вверх по деревне к своей хате.

Поздно ночью Юзек пришел домой. Мать и сестренка спали. Юзек не хотел их будить, открыл дверь в сени и тихо вошел в хату. Но мать чутко спит!

— Кто там? Это ты, Юзек?

— Я, матуся.

— Что так поздно?

— А поздно уже?

— Чего ты спрашиваешь? Уже за полночь, а то и позже…

— Господи Иисусе! Долго же я гулял…

— То-то и есть!

— Ну что ж, ничего не поделаешь.

— Где ты был?

— Да недалеко… А зачем вы встаете?

— Надо же тебе перекусить, ты, верно, не ужинал…

— Не надо, не хлопочите! Лежите… я поел!

— Где? чего?

— Завтра скажу вам. Спите!

— Не стряслось ли чего с тобой? Говори же!

— Что со мной стрясется? Да вы лягте…

Юзек улегся спать. Мать подождала с минуту, не заговорит ли он с ней…

Наконец, вверив опеке господа и ангела-хранителя дом и детей, опустила голову на подушку. Все равно, недолго она подремлет: скоро вставать.

День едва брезжил, когда Маргоська зажгла фитиль в плошке и принялась укладывать дрова в печке.

— Надо Юзусю чего-нибудь сварить к завтраку, вчерашний-то ужин, верно, совсем засох… Вот сварю ему, так хоть немного похлебает и опять пойдет в лес… на целый день… боже милостивый!

Она развела огонь и поставила горшок с водой. Двигалась она тихо, почти беззвучно.

— Еще время есть, пускай полежит… довольно он днем наломает спину. Бедный мальчонка!

Немного погодя, когда вскипела вода, Маргоська, сидя у печки, запела псалом, так она всегда будила Юзка. На первом стихе он вскакивал и бежал к ведру умываться. Потом обувался, наскоро завтракал — и в лес…

Думала мать, что и сегодня будет так же. Пропела первый псалом — Юзек спит… Пропела второй — Юзек спит… Что такое? Уж не захворал ли он, чего доброго?

Она подошла к его нарам.

— Юзусь!

— Что?

— Не спишь ведь?

— Нет! С каких пор не сплю!

— Ну, так вставай, тебе пора. День теперь короткий, и не заметишь, как пролетит. Надо чего-нибудь поесть да одеться. Вставай, вставай, сынок…

— Матуся!

— Что? Чего тебе? — мать вернулась к нему.

— Я нынче в лес не пойду.

— Ты… ты не захворал ли?

— Нет, но… — он сел на постели. — Я уеду в Пешт!

С минуту она стояла неподвижно, так поразил ее этот неожиданный ответ — в Пешт!

— А… а как ты туда поедешь?

— Как другие ездят, по железной дороге…

Мать только теперь пришла в себя.

— Да что ты говоришь, сынок… в Пешт? Это не ближний свет, туда птицей не упорхнешь. И что тебе там делать на зиму глядя?

— Ну! Там работы хватит. Фабрик полно, а рук нехватает. Могу куда-нибудь на кирпичный завод наняться, это не то, что у нас. Там куда больше заработки…

— Сынок, да кто тебе наплел такие небылицы?

— Говорили те, что там были… да я и сам немало об этом думал.

— Рук на свете достаточно, сынок. Народу-то больше, чем работы…

— Помирают же люди…

— И родятся! А родится-то больше… И у нас — видишь, сколько народу, а заработков мало. Что ты думаешь, там другие края? Такая же бедность, как и тут… Богатых там, может, и больше, чем у нас, да много ли их приходится на такой город? Туда народ тянется со всех концов, так и рвут друг у друга кусок хлеба.

— Там хоть вырвать его легче, чем тут…

— Это здоровым!

— Ну, я-то здоров, слава богу.

— Да в силу еще не вошел… куда тебе до мужика.

— А работать мне приходится за мужика… все равно! Как я ворочаю в лесу, так другой десять раз бы надорвался.

— Тяжело работаешь, сынок, верно. Да ведь надо работать. А все-таки ты дома, оно, как ни говори, легче… Думается мне, если ты уйдешь, всем нам будет худо…

— С чего бы? Это вам так кажется. Тут не на что надеяться, у нас насчет заработков трудно. Хорошо, покамест лес возят на фабрику… А ну фабрика встанет, что тогда? Скажите!

— И так беда, и этак беда. А все-таки своя беда лучше… Придет она, так придет, но тут тебе есть хоть где голову приклонить… А у людей…