— Слишком много углей положил, вот огонь и задохнулся, — извинился Гордвайль, поднимаясь на ноги, чтобы поискать еще бумаги.

За окном, крутясь, падали хлопья снега, похожие на перо из распоротой подушки, — густое белое месиво. Снег только усиливал ощущение стужи, царившей в нетопленой комнате.

Гордвайль поискал бумагу на ночном столике, на нижней полке в платяном шкафу и не нашел ничего, кроме маленького обрывка, будто каким-то чудесным образом вся бумага исчезла из дома.

— Tea, может, ты видела бумагу? Где-то должно быть много старых газет.

— Ничего я не видела! — последовал нетерпеливый ответ. Tea продолжала бегать по комнате. — Ну же, скорее! Так и замерзнуть недолго! Что бы тебе не зажечь керосиновую лампу, а?

— Сию минуту. Вот только растоплю печь, чтобы комната пока что начала согреваться. Но где же взять хоть немного бумаги?

Гордвайль растерянно огляделся вокруг.

— Ты рукописи свои возьми, — насмешливо сказала жена. — Для этого они точно сгодятся.

Гордвайль промолчал. Залез на стул и, протянув руку, поискал на шкафу.

— Ну же, Рудольфус! — не унималась жена. — Это когда-нибудь кончится или нет! Засвети сначала лампу, осел, может быть, тогда разглядишь хоть что-нибудь!

Гордвайль слез со стула и зажег лампу. Затем вышел и попросил у хозяйки связку старых газет. Вернувшись, снова опустился на колени перед печкой. Пришлось выгрести из нее все угли и растопку и начать сначала. Tea носилась по комнате с отстраненным видом, что не мешало ей, тем не менее, время от времени бросать на мужа грозные взгляды и пытаться ускорить дело своими замечаниями.

Наконец, когда после долгой возни ему удалось растопить печку, Tea властно повелела:

— А теперь, Рудольфус, быстро вниз! Что нам еще нужно? Кофе есть, сахар тоже. Купи каштанов, полкило, не забудь! И рису, слышишь? И немного корицы. Да захвати с собой бутылку под молоко и купи сдобных булочек, но свежих! Не как в прошлый раз! Ну и все, я думаю. Да, у меня сигарет нет, чуть не забыла. Купи «Кедиф», пятьдесят штук, не забудь. И давай быстро!

Гордвайль закутался в свое старенькое пальтишко и вышел. Когда он вернулся спустя полчаса, нагруженный кульками и присыпанный мокрым снегом, Tea по-прежнему ходила по комнате все в том же уличном одеянии.

— Ты что это учудил с печкой? — встретила его Tea, прежде чем он успел положить покупки и отряхнуть с себя снег. — Она сегодня совсем не греет! Сделай с ней что-нибудь, да побыстрее!

Гордвайль, не раздеваясь, подошел к печке, наклонился и открыл дверцу. Жар ударил ему в лицо, мгновенно разгоревшееся от пламени. Снег на его шляпе начал таять, капли повисли на полях.

— Что ты хочешь? — осмелился вымолвить Гордвайль. — Ведь хорошо горит! Лучше не бывает.

— Что мне с того, что горит! Тепло должно быть! Так позаботься, чтоб было тепло!

— Подождать нужно. Ты ведь знаешь эту печку. Потом будет тепло и хорошо.

И он закинул еще поддон углей из стоявшего рядом мешка, захлопнул дверцу и выпрямился. От снега, таявшего у него на одежде и ботинках, под ним натекла уже маленькая лужица.

— Где сигареты?

Он вынул из кармана две продолговатые темно-синие пачки и передал жене. Tea тут же вскрыла одну пачку и вставила сигарету в рот.

— А свиную грудинку принес?

— Нет, ты ведь не говорила.

— Вот дурень! Сам не мог догадаться? Рождество один раз в году, а он не способен сообразить, что в доме должно быть что-нибудь приличное! Сходи-ка купи грудинки! И принеси еще маленькую бутылку коньяку! Давай, быстро!

Ничего не оставалось, Гордвайль вышел снова. От свиной грудинки, по правде говоря, можно было бы и отказаться, подумал он. У него растрескались ботинки на задниках, и, хотя вода еще не проникала внутрь, он постоянно ощущал сырость в ногах, может быть, от холода, как будто босиком месил мокрый снег и слякоть. Больше всего на свете Гордвайль терпеть не мог рваной обуви. Мокрые ноги, говорил он часто, вот источник всех болезней. Первое дело — ботинки! Брюки порвутся, ничего страшного, не промокнешь, а вот ботинки! При этом никак не мог выбрать время, чтобы сходить к Врубичеку и сделать набойки. Что ботинки стали рваться у каблуков, он обнаружил лишь накануне.

Вернувшись в комнату, он сразу сел и стал разуваться. Нет, ноги были совершенно сухие. Придвинув стул к печке и вытянув их, он прижался ступнями к гладкой, как мрамор, стенке.

— Ты уже греешь ноги, как заправский старик, — издевательски заметила Tea, только сейчас соблаговолившая снять шляпку. — Может, приготовить тебе грелку?

— Не помешало бы, — пошутил в ответ Гордвайль. — Ноги холодные, что твои ледышки.

В комнате понемногу разливалось приятное тепло. Керосиновая лампа тусклым светом озаряла нижнюю половину комнаты, вверху же все оставалось в полумраке из-за зеленого абажура. На белом потолке, прямо над лампой, выделялся резко очерченный желтый круг света.