— Ну, до этого я еще не дошел, — шутливо ответил Гордвайль.

Лоти, все время изучающе смотревшая на него, наконец спросила:

— А как его назвали?

— Мартин, — ответил Гордвайль, внимательно посмотрев на Лоти, чей голос показался ему беззвучным, глухим, совсем не таким, как прежде, словно во всех словах ее сквозило отчаяние. Но лицо ее ничего не выражало.

Они двинулись и молча пошли вперед по аллее. Прошли между двумя рядами занятых гуляющими скамеек и, дойдя до киоска, торговавшего прохладительными напитками, свернули направо и, идя вдоль ограды, обошли сад по кругу, выйдя по другую сторону круглой цветочной клумбы. Духота начала спадать: в воздухе все больше ощущалось наступление вечера, несущего приятную прохладу. И настроение Гордвайля тоже сделалось вдруг легким, воздушным, прозрачным. Ощущение мощного, незамутненного счастья переполнило его. Посреди Народного сада было немало почти уже взрослых девушек, погруженных в чтение романов, и в лице каждой читавшей проступало отчетливое сходство между нею и, конечно же, таинственной и нежной героиней книги. Увлеченные романами, они не замечали молодых людей, десятый раз кряду проходивших мимо них по аллее. Юная незрелость сквозила во всем их виде, и возбуждение, вызванное чтением, только подчеркивало это. На взятых напрокат стульях сидели также и молодые женщины, по всей видимости, недавно вышедшие замуж. Те поджидали со службы мужей. Вязали, вышивали или тоже читали, но с меньшим воодушевлением и жертвенностью, и широко открытые их глаза не пропускали ни одного мужского взгляда. В саду прохаживались и мужчины самого разного толка. Были среди них такие, что уже достигли возраста обеспеченного безделья: военные в отставке, чье прошлое положение проглядывало и сквозь гражданскую одежду, а седые усы все еще по-генеральски лихо торчали вверх, как императорские знаки отличия; просто представительные старики, большинство в странной формы жестких шляпах-канотье и костюмах, пошитых лет пятнадцать тому назад. Были здесь и те, кто еще не вышел из возраста обеспеченного безделья, — гимназисты и студенты высшей школы. Были и такие, кто коротал здесь дни отпуска, не имея средств для выезда на дачу. А снаружи, из-за железных прутьев ограды, на разные голоса шумел город, со звоном и скрежетом проносились трамваи, рычали и гудели автомобили, лязгали сцепления тяжелых вагонов, Бог знает куда спешили люди, кричали продавцы газет, и протягивали руку за подаянием нищие и инвалиды войны. Кипение и суета жизни. Неостановимо и уверенно вступал в свои права вечер. Здесь, в саду, особенно явно ощущалось его приближение.

Гордвайль предложил своим спутникам:

— А хорошо бы выехать сейчас куда-нибудь за город, в Кобенцель например, и остаться там на весь вечер. Очень бы недурно было, я полагаю.

С этим согласились и доктор Астель, и Лоти.

— Это можно, — сказала она. — Тем более что сегодня мне не нужно быть дома к ужину.

Летом у них дома устанавливается иной порядок. А кроме того, она ведь уезжает через несколько дней, и разумно будет устроить что-то вроде прощального вечера, не так ли?

По дороге к трамвайной остановке Гордвайль спросил, куда собирается Лоти этим летом.

Она еще не решила. Но наверняка или в Цель-ам-Зее, или в Аахензее. В любом случае в Тироль. Да, на сей раз ей хочется в Тироль. А куда конкретно, это она обычно решает в последний момент, уже покупая билет, тогда на нее находит какое-то внезапное озарение. Может еще статься, что она поедет вовсе даже не туда, а куда-нибудь в Циллерталь, в Майерхофен, например, все это станет ясно в последнюю минуту.

Что-то шевельнулось в груди у Гордвайля при известии о скором отъезде Лоти. Вдруг оказалось, что в известном смысле она ему очень дорога, эта Лоти, запечатлена в его сердце. Ему было бы нелегко отказаться от нее, если бы вдруг выяснилось, что она уезжает надолго. Да, он не слишком часто встречается с ней, но всегда успокаивала уверенность, что она где-то здесь, поблизости, такая добрая и заботливая, и что в любое время можно ее увидеть. А если бы она вдруг умерла… Последняя мысль пришла ему в голову совершенно неожиданно, словно проскользнув сквозь какую-то трещину в сознании, и он весь содрогнулся. Даже остановился на минуту. Это было так странно, что мысль о возможной смерти Лоти пришла ему в голову именно сейчас. Девушка казалась такой молодой и здоровой, что подобная мысль казалась нелепостью, и от этого он перепугался еще больше. Постарался прогнать эту чепуху из головы, выставив против нее предвкушение приятной поездки в Кобенцель прекрасным сегодняшним вечером, подобно тому, как пытаются перебить дурной запах в комнате, распылив в воздухе немного одеколона, но внутреннее равновесие его уже непоправимо нарушилось. Сжавшись почти до пределов возможного, жуткая эта мысль бежала в какой-то уголок сознания, но и оттуда продолжала тайком отравлять ему ядом душу. Настроение его испортилось.

— Почему вы вдруг помрачнели, Гордвайль? — спросила Лоти, заметившая сумрачное выражение его лица.

— Вовсе нет! — ответил он и через силу улыбнулся.

А доктор Астель не преминул уколоть его:

— Человек озабочен! Прибавление семейства.

Спустя минуту у них перед носом остановился трамвай с тремя пустыми вагонами, заполнившимися людьми в мгновение ока. Через полчаса они прибыли в Гринцинг и решили сначала подняться наверх, поужинать. К их счастью, сразу же подошел автокар, доставлявший посетителей наверх, и они покатили по широкой отличной дороге, вившейся вверх по склону, по сторонам пробегали окруженные садами виллы, рощи, лужайки и виноградники. В кущах деревьев уже сгустился вечер, но на открытых местах в воздухе было разлито розоватое сияние, какое бывает сразу после заката. Легкий ветерок дул навстречу движению упорно карабкавшегося все выше и выше огромного вагона. Скрываясь в чаще ветвей, наверняка пели уже и птицы, и, как водится, стрекотали цикады, но все эти звуки заглушал грохот вагона. Когда он достиг наконец пункта назначения и остановился, в первый момент они были оглушены чрезмерной, почти давящей тишиной. Пассажиры стали выходить, сразу же попадая на широкую открытую веранду большого ресторана «Кобенцель», где уже сидело немало посетителей. Трое наших героев не пошли туда, а направились в первое попавшееся из нескольких больших заведений попроще, что были разбросаны вокруг. С выбранной ими террасы виден был огромный город, широко раскинувшийся внизу, с устремленными ввысь темными шпилями церквей, которые выделялись на фоне все еще светлого неба, как вырезанные ножницами силуэты. Далеко-далеко вдали повисло огромное чертово колесо, кабинки которого почему-то уже зажглись электричеством, хотя отблеск дневного света еще не угас. Зрелище города казалось взятым из сказки, и трудно было поверить, что обычные люди живут в нем обыденной своей жизнью.

Лоти сказала:

— Хорошая мысль была — выбраться сюда. Как будто огромный груз свалился с плеч, и можно вздохнуть полной грудью.

Они заказали вино к ужину. Лоти ела без аппетита, оставив на тарелке половину омлета, который она себе заказала. Бросив взгляд на нее, Гордвайль заметил, что лицо Лоти похудело и еще больше побледнело за последнее время, темные круги проступили под глазами. От этого открытия у Гордвайля защемило сердце. Что это с ней, спросил он себя. Такая веселая девушка! Всего год назад она была совсем другой! Надо будет как-нибудь с ней поговорить, когда она вернется из Тироля. Так или иначе, но внезапно и у него пропал всякий аппетит, и жаркое сразу стало жестким и безвкусным.

Тем временем вечер неотвратимо разливался в воздухе густеющей зеленовато-серой синевой. Воздух был напоен чем-то неуловимым, что проникало в душу, незаметно делая ее мягче и чуть печальнее, отчего она открывалась для еле заметных, тонких и мимолетных перемен настроения. В траве на лужайке подпрыгнул и быстрыми скачками промчался какой-то небольшой зверек. Заяц, конечно, с такой нежностью, словно о любимом брате, подумал Гордвайль. Внизу, в городе, зажглись бесчисленные огни, от горизонта к горизонту. Далеко-далеко слева двигалась цепочка желтых огней, удалявшаяся все дальше и дальше в сторону.

— Эй, поглядите-ка туда! — показала Лоти влево. — Наверняка это поезд!

Все стали напряженно вглядываться в темноту, стараясь выделить среди остальных, несущественных сейчас огней медленно ползущий состав.

— Я вижу! — сказал доктор Астель. — Вон там, рядом с чертовым колесом.

Но уже ничего нельзя было различить, поезд скрылся вдали.

На веранде кафе тоже зажегся свет. Посетителей было немного. Три официанта в белоснежных куртках, сгрудившись вместе, стояли возле балюстрады, вызывая жалость своим вынужденным ничегонеделанием. Хотелось попросить их о чем-то и таким образом вызволить их, спасти от меланхолии…