Тем временем ситуация с распущенным сенатом стала угрожающей. Уже появились сведения, что отдельные личности сеют смуту, призывают к бойкоту всех общественных работ, к баррикадам на улицах и хлебным бунтам. В войсках, собранных из недавних крестьян, началось брожение. Гвардию и казачьи части мятежники тронуть побоялись, зато заслали агитаторов в военные школы, в казармы к рекрутам и башкирским легионерам. Некоторый успех они имели. Трое офицеров были избиты, разбежалась одна башкирская рота, в Гатчине взломали местный арсенал, но дальше этого дело не пошло.

Листовки принесли на стол к вице-президенту. В раскрашенных листках доходчиво и ясно, с пояснительными картинками, была изложена «программа действий за освобождение русского народа». Над составлением агиток поработали серьезные головы. Предлагалось немедленно сместить Кузнеца и «всю его банду». Снять с постов всех иноземцев, лишить их жилья и российских паспортов. Выбрать новых старшин – от каждого села, цеха, квартала, и собрать из них новую Думу. Пересмотреть все договора аренды. Вернуть в общее пользование все угодья, заводы и шахты, которые президент роздал иноземцам в концессию. Национализировать северные и уральские рудники, выкупить на зарубежных биржах все российские акции. А там, где ценные бумаги откажутся продавать, – объявить их недействительными. Выпустить из тюрем полторы тысячи заключенных, осужденных по политическим мотивам…

Список из тридцати фамилий, кого следовало задержать и казнить на месте.

Список из ста фамилий клерков, кто обижал народ и кого следовало судить силами народа.

Список армейских и полицейских командиров, кого следовало арестовать в первую очередь…

Поскольку агитация в армии, по законам Кузнеца, считалась тягчайшим государственным преступлением, дело автоматически подпало под юрисдикцию Тайного трибунала. Фердинанд Борк не стал миндальничать. Он поднял всех своих офицеров, заручился поддержкой жандармов и военной полиции и за два дня разоружил все подозрительные части, дислоцированные в пригородах. Три батальона было расформировано, зачинщиков на плацу заковали в кандалы, командиры были разжалованы и пошли под суд. Одновременно арестовали владельцев типографий, где печатались листовки, директоров трех газет и хозяев двух банков, которых заподозрили в финансировании бунта. Дело расходилось, как круги по воде, захватывая в орбиту все новых и новых подозреваемых. Однако город вздохнул свободнее, угроза мятежа отпала.

Фон Борк доказал Рубенсу, что Петербург надо перевести на военное положение, и губернатор с ним согласился. Два казачьих полка были вызваны из Выборга и Тихвина. Они заняли посты на всех площадях и развилках. В городской полиции провели серьезнейшую чистку, в результате которой за решетку угодили сто сорок человек. Половина из них была показательно расстреляна за связь с бандитами. В семнадцати из двадцати участков, место начальника районной полиции заняли казачьи чины. На передвижение по столице вводились пропуска. Увеселения, балы и частные праздники не воспрещались, зато были временно закрыты все общественные организации и наложен запрет на любые уличные сходки. На мостах появились усиленные наряды «черных клинков»…

Город замер. Таких крутых мер от семидесятилетнего Рубенса никто не ожидал. Зашептались о том, что Мишка на троих с немцем Бурком да грузином Абашидзе решил всю Россию подмять. К двум часам дня во всех людных местах появились плакаты с приказами военного коменданта и обращением вице-президента к народу. Также обращение передали по телеграфу во все города, с которыми имелась связь.

От граждан требовалось сохранять спокойствие. Лавочникам запрещалось закрывать магазины. Казенные заводы и промыслы работали без перерыва, прогул теперь приравнивался к мятежу. Сборища и демонстрации запрещались. Объявлялся дополнительный призыв в добровольные дружины. За пайком, форменной курткой и сержантским жалованьем немедленно потянулся безработный люд. Во главе дружин полиция ставила надежных офицеров. На ночных улицах поселков, и даже в крупных селах появились вооруженные патрули. Два-три жандарма и дюжина патрульных с примкнутыми штыками. Провинция зароптала, по углам глухо заговорили о беззакониях и мародерстве со стороны новоявленных дружинников, губернаторов завалили жалобами…

Но к Военному Совету стекалась и иная информация. Благодаря введению драконовских мер, выловили на железной дороге больше трехсот лазутчиков и разного рода шпионов. Расстреляли на месте и уничтожили иными способами две дюжины крупных и мелких банд. По обвинениям в мздоимстве и кумовстве отстранили от работы тысячу с лишним мелких и средних клерков. За решетку угодили почти четыре тысячи человек.

И все это за какие-то два-три дня…

Но самой крутой мерой стала отмена разрешения на ношение оружия. Собственно, такого разрешения никто гражданам и не давал. Но уже больше века, после страшных дней Большой смерти, никто оружие не контролировал и запрещать не пытался. Правда, прежний президент Иван издавал закон о виселице для всякого, кто в Москве обнажит клинок или выстрелит даже в воздух. Но времена те прошли, да никто особо закон и не соблюдал.

– По самым скромным прикидкам, у населения на руках до трех миллионов нарезных стволов, – доложил на Совете главный полицмейстер. – Из них триста тысяч, а то и четыреста, – это автоматы и пулеметы. От всеобщей пальбы спасает отсутствие патронов. Все четыре завода мы плотно держим под контролем и преследуем контрабанду.

– Где гарантия, что патроны не начнут делать в частных артелях? – поинтересовался министр горной промышленности. – При всех мерах безопасности, мои парни не смогут контролировать вывоз селитры и прочих составляющих. Воровство повсеместное.

– Подпольные артели и так работают, – повинился полицмейстер. – Только после их «работы» патроны в стволах взрываются. На том и ловим мастеров.

– Зато гранаты и бомбы умельцы делают повсеместно, – пожаловался начальник почтовой связи. – Господин вице-президент, я подавал вам докладную. За один лишь месяц в почтовые фургоны кидали бомбы шесть раз.

– Допустим, мы найдем способ запретить огнестрельное оружие. Но ножи и кинжалы носят почти все, – пожала плечами министр здоровья. – Во время всей последней войны на юге мы потеряли меньше людей, чем в пьяной поножовщине! И ничего вы с этим не сделаете. В южных губерниях кинжалы носят мальчишки с десяти лет. Эти обычаи установлены их прадедами.