Шрифт:
– Гм… И лучше, что не удалось, молодой человек, поверьте!.. А какую же монету изволили вы, сударь, отдать нищему? – как бы домекнувшись о чем-то через мгновение и быстро переменив свой милостивый тон на несколько подозрительный, недоверчиво спросил Павел.
– Да все ту же, ваше величество! – усмехнулся Черепов.
– То есть червонец ваш?
– Так точно.
– Гм… Ну, вот видите ли, она и выручила! – снова самым веселым тоном и даже радостно воскликнул император. – Все-таки выручила! Там, где и не ждали! Ха-ха!.. Это прекрасный поступок, господин майор! – с некоторым увлечением продолжал он после короткого раздумья. – Прекрасный поступок!.. У вас, господин майор, я усматриваю доброе и честное сердце… Я люблю это! Но мне нравится также и то, что вы чувствуете влечение к особе достойной! Я знаю ее – прекрасная девица, и вполне одобряю выбор вашего сердца. Думаете делать предложение?
– Не смею, ваше величество.
– Почему так?
– Да как сказать!.. Во-первых, неуверенность в ней, отвечает ли она моим чувствам…
– Мм… да, это до некоторой степени основательно. А во-вторых?
– А во-вторых, мое служебное, пока еще маленькое и скромное, положение…
– Н-ну, не совсем-то уж маленькое! – воскликнул, перебив его, император. – Ведь вы, сударь, насколько мне известно, кажись… э-э… тово… подполковник?… Не так ли?
– Точно так, ваше императорское величество!
– Ну, вот видите ли! Штаб-офицерский ранг! Это дело не маленькое и значуще облегчает, сударь, ваши шансы, если там у нас нет еще какого-нибудь неприятного «в-третьих».
– Увы! Есть и «в-третьих», ваше величество! – пожал плечами Черепов.
– Будто так?! Хм!.. Что же такое?
– Да разность положения. Я хотя и негнусного дворянского рода – старинной отрасли потомок, но… состояньишко невелико: всего-навсего триста душ в двух именьишках, а она – дочь богача и вельможи… Такая ли ей партия пристойна!
– Об этом не думайте, сударь! – подумав, решительно сказал император. – Все это ваше «в-третьих», как есть, ничего не значащее. Она единственная дочь, и к тому же у нее и без вашего довольно. Старайтесь только, чтобы «во-первых» было удачно, то есть удостоверьтесь в ее чувствах к вам, а об остальном не заботьтесь.
В это время санки подъезжали к чекушинской гауптвахте. До платформы оставалось шагов сорок, не более.
– Караул – вон! – крикнул часовой у фронта [260] , узнав императора.
260
Фронт – здесь: передняя сторона гауптвахты, занятая войсковой единицей (нем.).
И на его призыв из караулки выбежало человек десять измайловцев, которые спешно построились впереди сошек [261] .
– Слушай, на пле-чо! Слушай, на краул! – скомандовал своему взводу старший унтер-офицер и, став на свое место, принялся салютовать алебардой [262] . Но этот салют «по-новому» выходил у него и неловко, и смешно.
Государь приказал кучеру остановить лошадь.
– Что за негодница стоит это за старшего?! – крикнул он, мгновенно приходя в сильное негодование. – Дела своего не смыслит! Да, никак, пьян еще!
261
С'oшка – подставка под ружье для прицела с упора.
262
Алеб'aрда – пешее оружие: топор и копье на длинном древке (нем.).
И действительно, наружность унтер-офицера отличалась далеко не воинственным видом. Брюзгливое лицо с плаксивым выражением глядело совсем по-бабьи, а несуразная одутловатая фигура на тоненьких ножках являла в себе нечто весьма комическое в этом военном костюме, и особенно с этой алебардой, которая была ей не по росту и, видимо, затрудняла собой неловкого воина.
– Несносный вид!.. Подите и прогоните его с платформы! – приказал государь Черепову.
Тот соскочил с запяток и побежал на гауптвахту. Но каково же было его удивление, когда, подбежав ко фронту, узнал он в несуразном унтер-офицере Прошку Поплюева.
"Вы какими судьбами?!" – чуть было не воскликнул Черепов, но воздержался, зная или скорее даже чувствуя, что на него наверное пристально смотрят теперь сзади два гневных глаза.
– Его величество изволил приказать унтер-офицеру убраться прочь с платформы, – сообщил он Прохору самым официальным тоном.
– Как?… С платформы? От фронта?… Меня?! Не можно тому быть, ваше благородие; я здесь начальство и стою на своем законном посту, – столь же официально возразил ему Поплюев.
– Его величество, говорю, самолично приказать изволил – прочь с платформы!
– А я говорю, что быть тому никак нельзя, и его величество приказать сего не может! Отстранитесь, ваше благородие, не мешайте мне делать салютацию и не стойте перед фронтом – сие порядок нарушает!
Черепов, пожав плечами, побежал обратно к санкам. В коротких словах он передал государю ответ Поплюева.
Павел Петрович, очевидно пораженный такой неслыханной дерзостью, два или три мгновения не произносил ни слова и, только глядя на Черепова, тяжело пыхтел и отдувался.
Это было у него обычным признаком сильнейшего гнева.