— Э-э-э! Ты гадать будешь?!

Стёкла автобуса уже осыпались от попаданий с той стороны…

— Сколько их там? — пытался понять Тимур.

Михаил Давыдович взял автомат.

— Вообще-то я стрелять не умею…

— Затвор передёрни и на курок жми.

— Пантелей просил никого не убивать…

— Значит — убьют тебя, — запросто ответил Тимур.

— Хотелось бы посмотреть, что там, — профессор оглянулся назад.

— Нам туда нельзя. Нет туда нам дороги. Наша дорога здесь. — Тимур указал в сторону города. — Вот что давай сделаем: я сейчас потихоньку выкачусь в кювет. А то у меня патроны кончаются. И обойду их лесом. Ты можешь хотя бы в воздух пострелять? Только позиции почаще меняй. Из одного окна выстрелил, беги к другому. Они-то по тебе стрелять будут.

— Попробую.

Тимур действительно буквально выкатился в кювет и скрылся в лесу. Никто этого не заметил. Даже сам Михаил Давыдович, который в это время дал такую очередь, что высадил почти весь рожок. Но, может быть, это и позволило Тимуру пройти незамеченным. Потом он дал ещё короткую очередь из другого окна, как научил Тимур, а потом надо было менять рожок, чего профессор философии раньше никогда не делал. Но, похоже, Тимуру этого времени хватило. И когда бойцы Садальского поняли, что их обошли, было уже поздно. Михаил Давыдович приподнялся, когда понял, что в его сторону не стреляют, и увидел, как два парня упали возле машин.

— Молодец, Тимур, — сказал профессор, выглядывая в окно, и совершенно банально поймал свою пулю.

Его познаний в медицине хватило, чтобы распознать характер ранения.

— В печёнку пошла, — тяжело дыша сказал он, сел на пол и дотянулся до книги, — минут двадцать…

— Профессор! Ты живой?! — услышал он голос Тимура.

— Почти! — постарался крикнуть в ответ профессор. — Ранили! Но смертельно…

— Щас, я иду. Я тут зачистил, — сообщил Тимур, но он ошибся.

Он не увидел, как с другой стороны дороги из леса, почти не прячась, вышел Садальский. Он несколько раз выстрелил в спину Тимура из пистолета. После первого попадания Тимур удивлённо оглянулся.

— А, шайтан! — точно определил он своего противника, и в голосе его было глубокое сожаление не о том, что сейчас придётся умереть, а лишь о том, что бой проигран. Что он так нелепо подставился. Получив ещё две пули, он всё же попытался выстрелить, но автомат предательски щёлкнул пустым затвором.

— Профессор, меня убили, если сможешь, отомсти! Сильно прошу… — очень попросил кавказец, падая.

Но профессор сидел над раскрытой книгой и ничего ответить не мог. Сознание покинуло его. По ошибке он взял не Новый Завет, а Коран Тимура.

Садальский равнодушно осмотрел поле боя, обошёл дымящийся автобус и двинулся вперёд по трассе.

— Голливуд, — только-то и сказал он с презрением.

Ему казалось, что он идёт, но в действительности — он стоял на месте. Как та белка в колесе. Он просто переставлял ноги и даже не видел, как над таёжной грядой поднялась заря. Необычайно яркая и не похожая на обычный восход солнца. Скорее — она была похожа на наступление света. Мертвенная серость начала отступать. Садальский шёл в никуда.

3

«Заботливые ребята. А всё почему? Смерти боятся. Кинули меня на простыню с ближайшей кушетки и потащили на той простыне за четыре конца. В морг. И в морге брезгливо швырнули на пол вместе с простынёю, другой накрыли, чтобы лицом моим не тревожиться, и быстрее — ноги оттуда делать. Эх, насмотрелся я таких на кладбище. Приедут такие конкретные ребята своего «братана» хоронить, топчутся с ноги на ногу, за венки шикарные прячутся, лица суровые и храбрые из себя давят. А в глазах всё равно остаётся вопрос: это как же так — мы все умрём?

Все ребята, все. А вы ещё и немножко раньше всех. И все эти «брат, мы за тебя отомстим», «никогда не забудем», «ты всегда с нами» звучат фальшиво, хоть и калёными в разборках голосами. Нет, они не трусы. Они действительно в любую мясорубку полезут, но лишь потому, что считают себя неуязвимыми. Как дети, ей-богу. Дети же тоже так считают: все умрут, а я — никогда… И потом, у них суеверие такое: от смерти и покойников надо подальше держаться, чтоб, типа, не заразиться. Подцепишь эту заразу, следующий ты. Они если и приезжают в годовщину на кладбище, то так же с суровыми лицами откроют поллитру, выпьют по сто, ещё сто — на могилу, ну и дальше: извини, брат, ты тут лежи спокойно, а у нас делишки.

Три пули во мне они посчитали смертельными. Всё верно. Но только сначала всё же умереть надо. Вот Никонову больше повезло. Пчёлка в сердце ужалила — и никаких тебе пребываний между.

А я всю жизнь между Светом и тьмой, а теперь ещё между жизнью и смертью. Умирать не страшно, неохота как-то. Хотелось бы всё досмотреть. Любопытство или любознательность? И ведь больше всего хочется увидеть победу Света! Как сказано в Послании апостола Павла: И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьёт духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего…Умирать не страшно, ибо умирая за друзей своих, получаешь тот самый довесок, так нужный тебе к Прощению. Потому как сказал апостол Иоанн: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.Может, так и можно достичь той самой недосягаемой Христовой любви, когда Он просил у Отца за распинающих Его?