— «Времени уже не будет», вдумайся.

— Ну, я и так вижу, что у нас времени не осталось.

— Правильно, это чисто человеческое понятие! — глаза Никонова светились, как у первооткрывателя. — Ты слышишь то, что тебе, как человеку, времени не остаётся… А если посмотреть на это со стороны Ангела?

— И как посмотреть? — поморщилась от непонимания Анна, потому что ей в такое вечернее утро думать абсолютно не хотелось.

— Просто! — выкрикнул свою «эврику» Олег. — Времени не будет как физической величины! Материя, пространство ещё для чего-то есть… А времени уже нет.

— Бррр, — оценила открытие Анна. — И что это нам даёт?

— Хотя бы понимание того, что времени нет. Даже если звёзды двигаются, время — это уже не линейная прямая или спираль, как бы мы себе её ни представляли, это какая-то другая субстанция… или её отсутствие. — Никонов скептически посмотрел на озадаченную Анну и перешёл к объяснению на пальцах: — Ты старую фишку физиков про поезд и станцию знаешь?

— Чего? Какую станцию?

— Ну, ты согласна, что по нашим представлениям, мы живём из прошлого в будущее, как бы по прямой линии?

— И что?

— Прямая это или кривая, в сущности, не важно. Теперь представь себе поезд, который подходит к станции. — Никонов изобразил поезд движением правой ладони, а станцию согнутой в локте левой рукой.

— Представила.

— Пассажиры увидят станцию когда?

— Чего когда? Когда поезд пройдёт мимо станции, тогда и увидят.

— Правильно. Но фокус в том, что станция была ещё до того времени, как пассажиры её увидели. Улавливаешь?

— Понимаю. — Анна даже заулыбалась, но потом вдруг спросила: — А машинист тогда кто? Он-то станцию раньше всех увидел. Ну, в смысле линии времени, кто машинист?

— Машинист? — на секунду задумался Никонов. — Может, пророк? Вот Иоанн Богослов, он все станции наперёд знал. Описать всё не мог. Понятий того времени не хватало. К примеру, железная саранча… Очень похожа на боевые вертолёты.

— Всё-всё! — отмахнулась Анна, утренняя атака новых знаний её явно стала раздражать. — Нам-то это что даёт? А? И вообще, я без чашки кофе соображать отказываюсь.

— Только не пугайся, — серьёзно предупредил Олег. — Твои видения, мои видения, видения других людей — это не наваждение, это реальность. Твой одноклассник — он не с того света явился. Время… ну как тебе сказать… В общем, мне трудно представить своим военным умишком, что оно сейчас может из себя представлять. Точнее, его отсутствие. И в таких обстоятельствах может Тутанхамон заглянуть на огонёк или Иоанн Грозный… Понимаешь?

— Почти. Тогда другой вопрос. А куда делись все, кто были с нами в реальности? К Тутанхамону?

— Это действительно другой вопрос. Может, и у Тутанхамона. Попробуй поискать ответ, — Никонов безнадёжно посмотрел на стопы книг. — Да, думаю, и там точного ответа не найти. Он знает, — Олег ткнул пальцем в серое небо.

— С ума сойти, — поёжилась Анна.

— Можно. Батюшка говорил, что тут умничать не стоит, надо просто идти по пути Христа. А уж он точно выведет туда, куда надо. Но вот у Исаии, на которого Макар ссылался, я вычитал, — Олег торопливо перелистал страницы Библии. — И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдёт для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня. И сказал Он: пойди и скажи этому народу: слухом услышите — и не уразумеете, и очами смотреть будете — и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их. И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет. И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле. И если ещё останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена; но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остаётся корень их, так святое семя будет корнем её.

— Мы, что ли, десятая часть?

— Не знаю. Я же говорю, батюшка учил: иди дорогою Христа — не ошибёшься.

— Чё ж ты не шёл?

— Казалось, время ещё будет. А вот на тебе — нет уже времени. Раз — и всё.

— А кофе можно пить, когда уже нет времени?

— Пойдём в трапезную, может, найдём там чего. Вот только кипятить воду на чём?

— Скажи, Никонов, ты где всю эту физику изучал?

— Увлекался когда-то.

— И ты правда думаешь, что…

— Да не думаю я ничего, — отрезал вдруг Олег, — вот начитался сейчас, что голод будет, что люди друг друга есть будут, что война страшная… И всё ведь это уже началось. Уже идёт. И давно начиналось. Матронушка Московская в середине прошлого века предупреждала, показывала на молодую монахиню и говорила, что та доживёт… А мы, видишь, прогресс, глобализация, толерантность… Так что не думаю я ничего. Неподъёмно это для ума неподготовленного.

— Тогда я вообще дура, — улыбнулась Анна.

В полумраке трапезной они нашли не только чай, молотый кофе, сухари и сухофрукты, но и старенькую керосинку, которую Никонов довольно быстро освоил.

— Вот тебе и двадцать первый век, — прокомментировал он, наблюдая за вскипающим в маленькой кастрюльке кофе.

— Позавчера сказали бы — не поверила бы. Так ты будешь бить в колокол?

— Буду. Перед нами — оставшимися, я имею в виду, — стоит какая-то общая задача. Может, мы типа лакмусовой бумажки. Бог смотрит на нас, как мы себя поведём.

— Смотрит? — насторожилась Анна и повела глазами по кругу, словно могла встретиться с глазами Бога.

— И раньше смотрел, — с иронией прищурился на неё Никонов, — причём не только снаружи, но и изнутри, в том числе, когда ты из душа к своему Эльчину шла.

— Брр, — передёрнула плечами Анна, — не издевайся. А ещё говоришь — не думаешь. Обо всём ты думаешь. Даже, я бы сказала, много думаешь для военного. Ты зачем кофе и сухари крестишь?

— Знал бы молитву перед принятием пищи, и её бы прочитал, — ответил Олег, но, заметив на лице Анны продолжающийся вопрос, добавил: — Ну, с материалистической точки зрения, это чтобы ничего лишнего и грязного в рот не попало.