Глаза Ильи округлились, он порывисто вздохнул, махнул рукой и тяжело склонил голову:

– Эх, что ж я наделал…

Архимед обратился к Харальду:

– Этот русский хотел о чем-то просить тебя, славный конунг. И теперь он опечален тем, что так все получилось.

Харальд между тем поднялся на ноги, отряхнул штаны, оправил одежду и осторожно ощупывал наливающийся кровью глаз.

– Пусть говорит. Начало было захватывающим.

Архимед повернулся к Илье:

– Говори, князь дозволяет.

Илья откашлялся.

– Мое слово о той рабыне, которую славный князь выиграл на честном поединке. Не согласиться ли он продать мне ее за серебро. Или… – Тут Илья запнулся.

– Или что?

Илья собрался с духом и выпалил:

– Или уступить мне ее после поединка, тем же образом, каким сам ее получил.

– Ах вот оно что, «тем же образом»…. Ясно наконец.

– Я воевода колохолмский, по роду – не хуже сарацинского купца. Сразиться со мной – княжьему достоинству не поруха.

– Ясно, славный воевода.

Архимед передал слова Ильи Харальду. Тот сначала ничего не мог понять – он гордился победой в поединке, но успел уже начисто забыть о несчастной рабыне, которую получил в качестве трофея. Когда наконец до него дошло, он хлопнул себя по колену, хохотнул, скривился от боли в разбитом лице и снова засмеялся:

– Я всегда говорил, что, если пустить дело на самотек, решение всегда придет. А иногда и прилетит прямо в глаз. Я не знал, что делать с этой чертовой рабыней. А вот и нашелся доброхот. Забирай! Тем более что ты честно победил меня в бою. Награда по праву твоя! По рукам!

Харальд протянул свою жесткую ладонь Илье.

Тот посмотрел на нее недоверчиво, но, когда грек перевел слова варяга, расцвел улыбкой и хлопнул по ней своей почти медвежьей лапищей.

Между тем воевода пригласил продолжить пир в его хоромах. Пировать в ту далекую пору умели обстоятельно. Блюда сменяли друг друга в чинном порядке. Гость, севший за стол утром, мог закончить трапезу уже за полночь.

Жаркое, птица и дичина, печиво, овощи (овощами тогда, как ни странно, именовали фрукты), орехи, питье: квас, вино, мед чистый, мед перцовый и прочее. То, что было поставлено на столах помоста, было всего лишь легкой закуской пред теми горами снеди, которые ждали гостей в доме Воебора.

Дом этот находился внутри детинца и сам по себе мог бы служить крепостью – просто так не пройдешь даже в базарный день, когда ворота дубовой цитадели были открыты. Харальд на правах особого гостя зазвал Илью с собой. Подхватил под руку и, что-то без умолку болтая на рычащем своем варяжском наречии, хохоча и отсвечивая подбитым глазом, поволок в дом к воеводе.

Илья сначала упирался, но потом пошел – кто бы посмел пренебречь приглашением князя?

Друзья остались ждать на торговой площади. Час тянулся за часом. Народ постепенно редел. Наконец все вокруг обезлюдело, и только веселая маленькая собачка сновала под опустевшими столами, вгрызаясь то в одну, то в другую кость, оставшуюся от пира. Видно было, что это счастливейшее создание на всей Земле. Других развлечений, кроме как сочувствовать собачьему счастью, у Доброшки с Белкой не было. Алеша улегся на лавку и смотрел на облака. Вечерело.

Илья вышел из ворот, когда солнце уже село за горизонт. В небе догорали последние отсветы вечерней зари. Илья был во хмелю, и преизрядно, шагал с трудом, всей тяжестью опираясь на руку той самой худенькой женщины с прекрасными глазами. Позади, держась за подол, топал ее малыш. Удивительно было смотреть: худая как тростинка рабыня вела похожего на гору Илью. Вела и не гнулась, не охала. Кажется, если было бы нужно, так подхватила бы его на руки и несла бы туда, куда нужно, и держалась бы столько, сколько нужно.

У ворот детинца Илью ждали Доброшка, Алеша и Белка. По мере того как торговая площадь опустела, ожидание становилось все более напряженным, а ожидающие – все более хмурыми. Стало заметно холодать.

К тому моменту, когда согбенная под тяжестью съеденного и выпитого фигура Ильи появилась в проеме ворот, Доброшка и Алеша уже миновали ту стадию, когда человек склонен шумно выражать свое недовольство и набрасывается на виновника своих переживаний с укорами. Илью встретили угрюмым молчанием, которое, впрочем, сам колохолмский воевода вряд ли способен был заметить. Он что-то лепетал и охал, пока наконец женщина не усадила Илью на лавку.

Первой нарушила молчание Белка:

– Ну что, Илья, хороши ли были меды у воеводы? Впрочем, чего я спрашиваю, и так видим, что хороши.

Илья с трудом поднял голову, посмотрел на Белку:

– Не надо сердиться, друзья. Серебро – это вам серебро… – язык его сильно заплетался.

– Какое еще серебро? О чем ты говоришь?

– Экая ты, Белочка, смешная… Разве ж ты не знаешь, что такое серебро?

Белка уперла руки в бока и затараторила:

– Хорошенькое дело! Мы его тут ждем-пождем, а он там угощается! Хорош воевода. Сам на пиру, а дружину свою бросил под забором ночевать. Мы тут комаров кормим, а он там разносолы пробует! Полдня его ждем. Уж и не знали, что с тобой приключилось! Может, сидишь в порубе за то, что на князя варяжского руку поднял, может, и в живых тебя нет! А мы тут думай-гадай. Отплывать давно пора, люди Ворона по следам идут, не ровен час нагонят. И что тогда делать? Измарагдами не отделаемся, Ворон – он нам все припомнит, когда догонит.