Шрифт:
Лиза опасливо пробиралась через толпу. Крепко засели в ее памяти рассказы Сары и Мельхиора о сумасшедших и пьяных в Нью-Йорке, о своеобразных нравах этого города.
Каждый третий человек, кого Лиза встречает на пути, – сумасшедший… Она пугливо присматривалась к прохожим. Вот этот, что идет один и смеется… Не сумасшедший ли он?.. Почему он смеется?.. А тот – развернул во всю ширину огромный лист газеты, стал по середине улицы и читает, мешая прохожим… Промчалась карета скорой помощи, – не сумасшедшего ли провезли в ней?.. Две женщины бегут, размахивая руками… Куда они? Что случилось?..
Толпа становится гуще. Она уже запрудила улицу. Движение автомобилей остановлено. Их сворачивают в боковые улицы, в объезд. У дома, куда шла Лиза, показались каски полицейских. Впереди глухо гомонит толпа. Лиза вошла в толпу.
Цепь полицейских не пускает идти дальше, и как раз туда, куда нужно Лизе. Стоят на возвышениях кинематографические аппараты. Улица впереди пуста, и дальше тоже цепь полицейских и толпа народа.
В окнах домов торчат головы любопытных… На 17-м этаже большого дома, на наружном подоконнике, свесив ноги вниз, сидит молодой человек и кричит что-то полицейским, стоящим под ним. И все смотрят на этого человека с любопытством и точно ждут чего-то. Лиза увидела впереди красивую молодую американку; та показалась ей надежной, и Лиза опросила ее, почему не пускают идти дальше?
Американка, не спуская глаз с сидевшего на подоконнике человека, быстро и оживленно заговорила:
– Подумайте, какой редкостный случай! И как мне повезло: я так удачно попала, к самому началу… Может быть, я все и увижу… Видите вы того человека, что там наверху сидит и кричит? Я все узнала. Это – Джон Вард… Ему 26 лет… Он только что поругался не то с женой, не то с родителями… Я не могла этого точно узнать… Ну, словом, семейная драма. Так он сказал только что, что выбросится из семнадцатого этажа на мостовую. Такой отчаянный. Я думаю: ни одной косточки у него целой не останется… В четыре часа утра, еще все спали в доме, он забаррикадировал двери своей комнаты и вылез в окно. Мне об этом сказала молочница; я мигом оделась и побежала смотреть, как это будет… Полиция очистила улицу. И хорошо сделала. Подумайте, если такой здоровенный дядя вам на голову свалится; я думаю, в лепешку расшибет…
Лиза не верила ни глазам своим, ни ушам:
– Но, неужели, это правда? Неужели, так-таки нельзя ему помешать в безумном его намерении? Нельзя спасти его?..
Стройная девушка, красивая, как большинство американок, с холодными зеленоватыми глазами, хорошо одетая, с книгой подмышкой, вмешалась в разговор. Любопытными, восторженными глазами смотрела она на подоконник:
– Как можно мешать, мисс! Он свободен. Жизнь – его, и принадлежит только ему. Я сама слышала, и пяти минут не прошло с тех пор, как он громко, на всю улицу, кричал: «Леди и джентльмены. Я угнетен семейной жизнью и решил покончить с собой. Я выкурю папиросу и кинусь на мостовую. Прошу посторониться»… Вот, и опять он что-то кричит…
В толпе кругом Лизы заговорили:
– Все это блеф!.. Никогда он не кинется. Я готов держать пари.
– Конечно, не кинется. Он уже с десяток папирос выкурил, и бросал только окурки, а сам сидит и сидит. Ногами болтает…
– Просто – бахвал!..
– Трус…
– Полиция боится двери ломать, чтобы схватить его сзади из комнаты…
– Раз он обещал кинуться, он должен кинуться, – сказал пожилой американец. – У меня шея заболела смотреть на него…
– Кинематограф приехал, сколько беспокойства. Расходов… Как же не кинуться? Он должен кинуться…
– А какой это будет интересный номер в недельном обозрении, и можно будет еще пустить его «`a ralenti» [68] , чтобы видеть его лицо, когда он будет лететь вниз, – сказала та американка, к которой первой обратилась Лиза. – Я всю неделю буду ходить. Такие вещи, как убивает себя человек, не часто приходится видеть…
– Как вы думаете, – обратилась к Лизе барышня, – он умрет еще во время полета от разрыва сердца, или только тогда, когда ударится о землю?..
68
Замедленно (фр.).
Лиза не ответила. Она пыталась повернуть обратно и выбраться из толпы. Бежать хотелось от этого страшного места. Но толпа стала так плотна и густа, что уже не было возможности выйти из нее.
– Вы смотрите, что делают, – с возмущением, громко сказал толстый, пожилой американец.
– Какое право они имеют так поступать? – возмутилась и первая американка. – Я все ноги отстояла, чтобы видеть, а они… Вот, ведь, негодяи. Кто их просил об этом?!
Двумя этажами ниже самоубийцы появились пожарные… Они просунули в окна железные балки и прилаживали к ним спасательную сеть.
– Как-кое безобразие! – начал, было, толстяк, и застыл с открытым ртом.
Самоубийца сделал резкое движение и черным комком полетел вниз.
– А-а-ааах!.. – раздалось в толпе.
Тело глухо стукнулось о мостовую. Сметая полицейскую цепь, толпа кинулась вперед.
Лиза, отчаянно сопротивляясь, чтобы толпа ее не увлекла с собою, пробилась в противоположную сторону. Ее, было, прижали к стене, потащили за собою, но она вырвалась, и в эту минуту остановки видела, как кинематографический оператор торопливо крутил ленту… С ушибленным локтем, запыхавшись, трепеща от возмущения и страха, Лиза бежала к станции подземной дороги.