«Да, только вот и знай направляй всех их на путь истинный! — горько и беспокойно думала Соня, исподтишка оглядывая знакомые лица. — Надеяться всерьез можно только на Глафиру, а этих трех надо еще поднимать и поднимать. Терпение, Соня, терпение! Но время-то уходит… Если двигаться вперед будем только я да Глафира — сидеть нам в ученицах еще два-три месяца… смех и позор!..»

— Вы что, Сонечка? — спросила Ольга Петровна. — Может быть, нездоровы сегодня?

— Нет, здорова! — досадливо ответила Соня и вдруг решила про себя: «Нет, уж если поднимать их, так надо говорить с ними напрямик».

— Ольга Петровна, я очень хотела поговорить с вами после работы, — произнесла вслух Соня.

Они вместе вышли из проходной, и Соня поделилась с Ольгой Петровной своими опасениями насчет будущего бригады.

— Вы понимаете, Ольга Петровна, мы скоро можем опозориться, и я, конечно, в первую очередь. Уже все знают, что мы, пятерка женщин, собрали первую женскую бригаду электросварщиц, а показала ли она настоящую работу? Нет еще. Учиться не спеша сейчас, в сталинградские дни, просто стыдно, Ольга Петровна!

— Уверяю вас, Софья Евгеньевна, я стараюсь, — расстроилась Ольга Петровна, — но что я с собою поделаю? У меня ни к чему сердце не лежит! Мне как-то все равно, я сама себя не понимаю…

— А вам понятно, что с таким настроением жить невозможно? — строго спросила Соня.

— Я… я как будто даже думать разучилась, у меня всегда тоска, никакой душевной жизни не осталось…

— Никакой душевной жизни? — медленно повторила Соня. — А что такое, по-вашему, душевная жизнь?

— Ну… разве это выразишь одним словом?

— А все-таки, все-таки… ведь вы затронули сейчас самый важный вопрос в жизни человека! — уже разгорячилась Соня. — Ну, скажите же мне, как она шла до этого, ваша душевная жизнь?

— Ах, боже мой! — вдруг обиделась Ольга Петровна и даже отбежала в сторону. — Я не обязана вам о таких интимных вещах докладывать…

— Ну, как хотите, — усмехнулась Соня, — а только вы ошибаетесь, Ольга Петровна.

— В чем ошибаюсь, Софья Евгеньевна?

— Поговорим немного позже, — задумчиво вздохнула Соня.

«Чудная она бывает!» — подумала смущенная Ольга Петровна..

Придя в общежитие, Ольга Петровна легла на кровать с намерением отдохнуть, но ей вдруг стало страшно, что разговор о душевной жизни Челищева, пожалуй, вздумает возобновить…

«Мало ли что иногда скажешь от тоски!.. А ведь она вон как взглянет в упор своими серыми глазищами… И вот отвечай ей, что такое душевная жизнь!»

Ольга Петровна привыкла считать себя «тонкой натурой». Со своими поклонниками она никогда не вела разговоров «на домашние темы», зато обожала поболтать о последней постановке в местном театре и о какой-нибудь столичной знаменитости, появившейся «на нашем курортном горизонте», как выражалась тогда Ольга Петровна, смешливо играя черными глазами.

«Ну и что мне было еще нужно? Я чувствовала себя превосходно…» — сбивчиво размышляла Ольга Петровна, прислушиваясь к оживленным голосам в коридоре. Голоса были все знакомые: Соня, Игорь Чувилев, Толя Сунцов, Игорь Семенов, Сережа Возчий. Сначала все, споря, перебивали друг друга, потом Соня сказала:

— Нет, это вопрос принципиальный, об этом не в коридоре кричать. Идемте лучше к нам, у нас, кстати, кажется, никого нет.

Ольга Петровна торопливо вскочила с постели, оправила волосы.

— Я… не помешаю? — виновато спросила она вошедшую Соню.

— Наоборот! — тем же решительным тоном ответила Соня. — Товарищи, садитесь все поближе… вот сюда, на мою кровать. Ну, так о чем же, собственно, вы спорите? Вижу, ты хочешь сказать, Сережа.

Сережа всегда побаивался требовательного тона Сони и ответил уклончиво:

— Я сказал ребятам, что «Песня о Соколе» Максима Горького, по-моему, является… н-ну, как бы это выразиться… очень красиво написанной песней или сказкой…

— А я тебе говорю, что это не только песня, а целая философия! — решительно прервал Сунцов.

— Но ведь факт, что она написана сорок лет назад! — невпопад возразил Сережа.

— Да что значат здесь сорок лет? — усмехнулась Соня. — У Горького слова не ржавеют!

— Ты, небось, и не знаешь, что Ленин много лет переписывался с Горьким и любил его талант? — уже с вызовом произнес Сунцов. — Ага, не знаешь!