Шрифт:
«Но позвольте, имел же я право бороться за усиление м о и х позиций и значения в заводской жизни? Или я должен был покорно и терпеливо ждать?»
Он спрашивал себя и не мог дать ответа. Он чувствовал себя затерявшимся в этом насыщенном огромной энергией многолюдье.
«Уйти бы, что ли…» — с тоской подумал Тербенев и вдруг увидел, что на трибуну поднялся Николай Бочков.
Положив большие руки на край трибуны и подняв кудлатую, жестковолосую голову, он переждал, пока настанет полная тишина, — при его появлении в зале раздались сочувственно-шутливые возгласы:
— Ого! Этому есть что сказать! Говори, говори, Никола, твоя взяла! Заслужил — поучи, кого надо! Действуй, бригадир!
Никола Бочков заговорил. Вначале он не мог найти нужных слов, чтобы рассказать свою историю, но вскоре его глубокий бас зазвучал мягко и даже молодо.
«Скажи пожалуйста, и этот разъярился!» — пораженный неожиданностью, подумал Алексей Никонович, и мучительное чувство неутоленного «реванша» вновь охватило его. Даже этот скандалист, который недавно ломился в их тербеневские ворота, — и тот оказался в выигрыше…
Когда Бочков рассказывал о своей радости по поводу возвращения «к бригадирскому посту», насмешливый, с оттенком издевки голос Сергея Журавлева выкрикнул:
— Уж только теперь тебе скандалить, дяденька, не придется.
Алексей Никонович на миг даже слегка обрадовался, что укололи Бочкова: не торжествуй!
Но Никола Бочков не смутился. Нахмурившись, он нашел глазами среди рядов лицо Журавлева и гневно указал в ту сторону.
— Эко, вон ты где… вижу, дяденька, вижу. Нечего меня заново срамить! Я что дурью своей заслужил, за то получил и принял на свою голову и срам и попреки… прошлое это дело. Грешен я, да не пропащий, и никому не позволю (он медленно опустил и с глухим стуком положил перед собой тяжелые кулаки), ни-ко-му не позволю обратно мне в лицо кидать грязь, которую я стараюсь соскрести с себя…
— Да что ты, я ведь просто… — откликнулся было Журавлев, но Бочков властно прервал его:
— Что «просто»? Тебе, видно, было бы любо, чтобы я или другой кто сидел бы невылазно в грязи, только бы тебя ничем не беспокоил?.. Вот я на тебя глядел да сослепу и спросонья оступился. А кто меня поднял? Подняли меня товарищи да руководители наши. Тут товарищ Пластунов указывал на примерах, как разные дороги жизни вместе сходятся, и верно: сходятся наши дороги в труде да в совести. Вот на таких людей, как Пермяков и Пластунов, мы, грешные, и будем глядеть, им верить, потому что они верят в нас. Такие люди знают, как силы рабочего класса вместе собрать… И получается, слышь ты, такая силища огромная, что никакому Гитлеру ее не перешибить!
Бочков выпрямился, повел широкими плечами и сошел с трибуны. Когда он проходил мимо Алексея Никоновича, тот невольно съежился и даже закрыл глаза, как будто он, Тербенев, пытался сбивать Бочкова с избранного им пути, как будто он хотел принизить его и возбудить у всех недоверие к нему.
Алексею Никоновичу вдруг захотелось как можно скорее быть дома. Так в давние годы, накатавшись вдосталь на ледянках с горы, замерзший, уставший до того, что глаза слипались на ходу, торопился он домой — прилечь на теплую лежанку и слышать тихий голос матери. И сейчас он чувствовал себя так, будто в самом деле промерз до костей, и хотел одного: лежать на теплой лежанке, чувствовать на себе всепрощающий взгляд матери — и никого-никого не видеть…
А Ольга Петровна все никак не могла успокоиться, словно, избавившись от какой-то опасности, она еще не могла привыкнуть к новому чувству свободы. Ей то и дело казалось, что она вот-вот опять расплачется или скажет что-нибудь глупое. Ей было то жарко, то холодная дрожь пробегала по спине, то ей казалось, что все на нее смотрят. Когда собрание кончилось, Ланских подошел и крепко пожал ей руку.
— Эх, дорогой товарищ, — прогудел он, ласково окая, — уж сейчас-то о слезах вам забыть надо!
На другой день, перед началом смены, Нечпорук сказал Ланских:
— Важный у меня разговор есть к тебе, личный разговор!
— Может быть, завтра?..
— Нет, нет, как брата тебя прошу, послухай меня, на горячее сердце хочу тебе что-то открыть! — настаивал Нечпорук.
— Ну, рассказывай, — улыбнулся Ланских, облачаясь в свою сталеварскую «робу».
— Я тебе признаюсь, Сергей, была у меня думка, что из-за этого прорыва у нас на заводе много разных историй и всяческих дел между собой перепуталось… И как, сгадалось мне, распутать все эти узлы? Как все заботы людские поправить, как помочь? И вот на собрании стахановцев своими очами я бачил, как узел за узлом партийные люди все распутали — и так-то все ясно и разумно!.. Ой, Сергей, до войны, когда все гладко было, я как-то не задумывался над этим. А в войну я стал примечать, как партия во все дела вникает, все разумеет и верный путь народу показывает, и ведь ничего как есть не боится она… Теперь я каждый день думаю: что бы с нами было, кабы у нас такой партии не было, как коммунистическая партия! Ой, боже ж мой, да мы бы скорехонько шею себе сломали!.. А мы держимся, воюем и разобьем фашистов проклятых!.. Так Сталин сказал, так оно и будет!.. Много, много мне партия разума прибавила, вот что я тебе скажу!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ОБРАЩЕНИЕ К ПРЕЕМНИКУ
Пятнадцатого декабря Пластунов записывал в своем дневнике:
«В какое конденсированное время мы живем! Уж сколько событий произошло у нас на заводе! Прежде всего — распростились мы с Тербеневым. Два дня назад его вызвали в обком, где ему и было объявлено, что с работой он не справился и руководящие посты ему занимать еще рано. Слетел со своего поста «помсекретаря» и закадычный его «корешок» «друг Пашка», молодой, но многообещающий конъюнктурщик (кстати, сколько ни встречал я конъюнктурщиков, — как правило, все это люди со скверными, самовлюбленными характерами, очень ретиво действующие, но не любящие мыслить). Обоих приятелей послали на курсы пропагандистов — пусть поучатся.
Тербенев выглядел чрезвычайно подавленным. С Михаилом Васильевичем и со мной он прощался чрезвычайно неуклюже и, видимо, боялся с нашей стороны каких-то щелчков по его самолюбию. Но мы пожали ему руку и пожелали успехов в новой полосе его жизни. Напоследок Тербенев уныло сказал:
«Да, не повезло мне на заводе, где делают танки».
«И людей», — докончил я.
«Людей?» — переспросил он, не сразу сообразив.
«Да, вот в этом и была ваша главная ошибка, товарищ Тербенев. Желаю вам от души этому научиться!»
Действительно, что такое завод, если об этом глубже задуматься?
Завод для нас не только грандиозный котел физической энергии, мощи, мастерства, но и аккумулятор нравственного роста. Право, в том и беда всякой «тербеневщины», что в труде они видят напряжение мускулов и техническую точность навыков, но забывают о высшей нравственности труда.
Мы победим в этой войне, мы завоюем желанный мир еще и потому, что, как никто, мы подняли ценность и значение каждого человека, его честного труда. Мы внушаем человеку волю итти против течения и смело выдвигаем такого в первые ряды. Так, например, в механическом цехе мы произвели перестановку сил: начальник цеха теперь Артем Сбоев. Он долго упирался, утверждая, что он только молодой инженер, производственник, а не администратор, что он любит «художественную» работу универсалов и так далее. Мы ему предложили: пожалуйста, найди такие «художественные» методы руководства. Артем — натура богатая, быстро воспринимает хорошее, к новому чуток, а если и ошибется, упорствовать не будет, а постарается поскорее все выправить. Мамыкина перевели в ремонтный цех, чтобы в новой обстановке человек освежился и освободился от дербеневских повадок.
Первая женская бригада электросварщиц работает просто превосходно. Наш тишайший Ефим Палыч, едва напомнишь ему о том, как он медлил с признанием их, сильно смущается и делает умоляющее лицо. Ладно, не будем ему об этом напоминать!
Третьего дня был у меня Нечпорук — подал заявление, желает вступить кандидатом в члены ВКП(б). Рассказал мне свою жизнь. Биография очень типичная. Натура сильная и талантливая, Нечпорук пробивается сквозь свое нутряное и стихийное к сознательному; он, например, сказал, что его покорила способность партии «разобраться во всем, все в ясность привести».
Да, мы многое привели в ясность, я удовлетворен, но покоя нет. Леночка любила повторять блоковское: «Покой нам только снится…» А сейчас мне даже хочется сказать: пусть он нам даже и не снится, этот самый покой!.. Даже когда и второй фронт откроется, все равно подавляющие силы фашистов будут на нашем фронте. Еще воевать и воевать, еще и еще испытывать и отбирать людей, бойца к бойцу, на путях великого разбега труда. Одни трудности избыли, другие надвинутся — гляди в оба! Еще сколько раз будем ловить себя на ошибках, искать выход, поднимать людей над их страданиями и потерями. Жизнь движется своим чередом: идет снег, трещат морозы, а потом цветут деревья; люди то теряют, то вновь находят счастье. Но конечный наш выигрыш всегда в одном, в главном: каких новых высот достигли люди в своем труде.
Сегодня я получил письмо от директора Кленовского завода Николая Петровича Назарьева, который находится в Москве. Бои все ближе подвигаются к границам Кленовского района. Немцы отчаянно цепляются за каждый метр нашей земли, но их сопротивление рано или поздно будет сломлено. От Сталинградской битвы летят во все стороны такие могучие отголоски, что земля все ощутимее горит под ногами фашистских гадов. Есть основания предполагать, что в начале лета 1943 года Кленовск будет освобожден. Николай Петрович ясно представляет себе огромную тяжесть и все трудности восстановительных работ: красавец-завод разрушен, немцы обратили его в груду металлического и бетонного лома, рабочий поселок сожжен дотла. Завод, как и весь город, надо поднимать из пепла. Николай Петрович, желая, чтобы к моменту восстановления все было, что называется, «на мази», уже намечает заводские кадры. Кроме тех, кто вернется из эвакуации, ему нужны, пишет он, люди с опытом руководительской работы военного времени. Он очень просит меня перевестись в Кленовск и признается, что уже у него был в ЦК разговор о возможности назначения меня парторгом Кленовского завода. Довод у него такой: я буду нужнее там, где будет во сто крат труднее, чем здесь, в Лесогорске. Михаилу Васильевичу я пока ничего не скажу, — не к чему его сейчас тревожить понапрасну в такое ответственное для завода время. Да и заместителя мы все еще выбираем — и весьма обстоятельно, а потому и неторопливо: Михаил Васильевич больше не желает «просчитаться». В ближайшие дни, правда, к нам прибудет (пока в порядке стажировки, как настаивает Пермяков) один молодой инженер, — сведения, которые о нем сообщили в обкоме, более других нам понравились. Присмотримся к нему и тогда решим окончательно.
В связи с мыслями, вызванными письмом Николая Петровича Назарьева, мне пришло в голову несколько неожиданное решение: пусть-ка эта скромная тетрадь так и останется здесь, в ящике стола, в кабинете парторга, моего преемника. Если мне доведется жить здесь дольше, чем я теперь предполагаю, и, значит, мой преемник прочтет эти записи мои в последние дни войны или даже в мирную эпоху, все-таки это чтение известную пользу ему принесет. Он как партийный руководитель и контролер всей практики хозяйственников должен знать хотя бы ближайшую историю завода, который партия поручила ему вести. Эти непритязательные, но точные записи помогут ему конкретно понять, как тысячи людей в грозную годину Сталинграда, несмотря на все лишения, горе, потери, двигались вперед, наступали в великом разбеге труда всей страны. А если кто-нибудь из наших зарубежных друзей спросит его, как смогли обыкновенные, средние люди взять этот разбег и помогать фронту вдвое, втрое больше, — мой преемник ответит: «Здесь, как везде и всюду в нашей стране, люди жертвовали всем для войны, и главным стремлением их духовной жизни было — скорей закончить войну, победить, разгромить фашизм и вернуть столь дорогую нам мирную, созидательную жизнь. И этого хотели все, все!»