Пластунов и Соня, встречаясь после работы, всегда гуляли час-полтора. Свернув с заводского шоссе на восток, они выходили на Московский тракт. Они шли по обочине, мимо огородов и картофельных полей, перерезанных темными трещинами бывших окопов, края которых уже густо зеленели. Особенно нравилось Соне и Пластунову бродить в этих местах по вечерам, когда вокруг было тихо-тихо, только изредка, осторожно сверкнув фарами, проносились по тракту машины и снова наступала тишина.

Внешне, для постороннего глаза, отношения Пластунова и Сони оставались прежними, и, пожалуй, только одна Маня «своим чутким носом» догадывалась, что Пластунов стал женихом Сони. С матерью Соня договорилась строго, что до поры до времени Челищевы решительно никому не будут разглашать о готовящейся перемене в жизни их дочери. Пластунов полностью поддерживал это настроение Сони и сам всеми способами оберегал ее от чужого любопытства. Челищевы снова отложили свадьбу — и теперь уже на тридцатое сентября, под предлогом, что в этот день, считая по старому стилю, в доме Челищевых три именинницы: Любовь, Софья, Надежда.

— В этот день мы и сыграем свадьбу! — заявила Любовь Андреевна, когда Пластунов последний раз, неделю назад, был у Челищевых.

Теперь он досадовал, что не оспорил этого заявления и что Соня тоже согласилась с новым вмешательством матери в их будущую жизнь. Сегодня Пластунов сказал об этом Соне.

— Друг мой милый, как было бы хорошо, если бы твоя мама поменьше вмешивалась в наши с тобой отношения! Ты живешь в семье, а я один, и у меня никого нет, кроме тебя, девочка моя родная!.. Иногда мне бывает чертовски тоскливо одному, и я думаю, что все эти домашние традиции и планы просто отдаляют от меня мое счастье. А что, если опять…

— Нет, нет, — прервала Соня и нежно поцеловала его в щеку. — Теперь это уже последний-распоследний срок, милый!

— Но если бы ты не согласилась с родителями…

— Я согласилась, говорю тебе, в последний раз. Доставлю маме эту радость… Все-таки я немало волнений принесла ей, потому что делала все по-своему. Уж пусть перед моим уходом мама и папа получат от меня эту уступку!.. Знаешь, это «предстоящее торжество», как мама выражается, — ее главная забота… Что она мне готовит — это строжайшая тайна… Но няня разболтала, как мама себе этот день представляет. Хочешь, скажу? Пока мы с тобой регистрируемся в загсе, дома спешно готовят стол. Для этого дела, как мама выражается, «все мобилизовано»… Каково? Кстати сказать, уже подсчитано, что в тот день мы будем работать в утренней смене, и, значит, все мои друзья смогут присутствовать на торжестве. Пока все сидят за столом, няня тихо-тихо исчезает и направляется к тебе, то есть к нам на квартиру. Что она там делает без нас, никто не знает… Но когда мы приходим — квартиры нашей не узнать! Ну? Ты не сердишься на меня?

— Разве я могу сердиться, если это тебя веселит? Я уже опять готов покорно ждать… Ну, хорошо… Что ты делала вчера?

— Читала воспоминания о Менделееве.

— О Менделееве?

— Да. Эту книжку я сколько раз видела на папиной полке, но только теперь мне почему-то захотелось ее прочесть… и, знаешь, многие мысли Менделеева звучат и в наши дни удивительно свежо!

— Очень интересно, какие же?

— Например, в письме своим детям Менделеев проводит такую мысль: то, что человек делает для себя, забывается, а польза, которую он принес народу, останется навсегда, и только это поднимает человека, делает его лучше, сильнее… Правда, как это верно?

— Очень верно.

— Я прочла эти слова и стала перебирать в памяти судьбы многих знакомых людей и пришла к заключению: самые важные события в жизни человека связаны прежде всего с его деятельностью для народа… Вот и любого из нас возьми. Ты что улыбаешься?

Пластунов привлек Соню к себе.

— Друг мой милый, мне бывает так интересно слушать тебя, что я иногда забываю даже, что люблю тебя.

— Да ну-у? — изумилась Соня и с легким испугом посмотрела на Пластунова. — Это хорошо или плохо, Митя?

— По-моему, хорошо.

— А знаешь, — и Соня, вдруг всплеснув руками, по-детски радостно засмеялась. — Когда я слушаю тебя на собраниях или на совещаниях, все, что ты говоришь, кажется мне таким важным для моей работы и все советы так помогают мне, что я… тоже часто забываю: да ведь это же говорит Митя, мой Митя!.. Какое милое, родное у тебя имя… Митя… Дмитрий! Я люблю, засыпая, повторять твое имя: Митя, Митя! Никто не знает об этом, но ты, как мне кажется, чувствуешь, что я думаю о тебе.

Крепко прижимаясь к Пластунову плечом, Соня продолжала тихим голосом, в котором слышалось восхищение, изумление тем, что открывалось ей в собственных же словах:

— Я буду любить тебя всегда, только тебя… Все в тебе мне мило, все необыкновенно. Того, что есть в тебе, нет ни у кого, ни у кого на свете. Я буду любить тебя всю жизнь!..

— Я буду любить тебя всю жизнь, моя родная, единственная моя…

С утра позвонили от Николая Петровича, и в назначенное время Челищев пришел к нему.

Евгений Александрович застал директора в сильном беспокойстве. Бледный, почему-то часто дуя в трубку, Николай Петрович говорил с кем-то по телефону. Челищев понял, что случилось несчастье.

На территории, прилегающей к заводскому шоссе, начались работы по восстановлению большого здания — клуба Кленовского завода. Когда рабочие стали расчищать нижний этаж каменной коробки, раздался взрыв, которым было убито пять человек. Взорвалась немецкая мина, замаскированная в развалах битого кирпича. Кроме убитых, оказались и раненые.