Шрифт:
Зятьев тяжко вздохнул.
— Село наше было трактовое, большое. Все начисто сгорело. А теперь, гляжу, сошлись мы тут один другого бездомнее.
Его большое тело тяжело закачалось в ночной мгле. Он вздыхал и глухо стонал.
Вдруг Толя Сунцов поднялся с кровати и сердито бросил:
— Ну, разошлись! Спать людям не даете… Безобразие!
— Ладно, ладно, — смущенно прошептал Чувилев. — Сейчас кончим.
«Да, тут что-то надо делать!» — подумал он.
— Толь, а Толь! — шепотом позвал он Сунцова. — Ты не спишь?
— Не спится что-то.
Чувилев присел на край постели и зашептал над ухом своего приятеля:
— Ребята приехали тру-удные, как бы нам из-за них не оскандалиться. Один в Севастополь обратно хочет бежать, другой о колхозе своем тоскует.
Сунцов лениво, едва слышно поддакивал торопливому рассказу. Наконец Чувилев решительно встряхнул друга за плечо.
— Слушай, Толька! Вот ты говорил вчера: «Зачем мы с ними возимся, словно они слабые?» Знаешь, эвакуация и на втором году войны ведь тоже трудна, как и наша была.
— Да, пожалуй, — согласился Толя.
— Если мы их не пожалеем и им не поможем, мы сами запутаемся с ними — хуже некуда.
— Обязательно поможем! — решительно уверил Толя.
Сунцов лежал с закрытыми глазами, напряженно вытянувшись в странном бодрствовании, когда лень было даже бровью шевельнуть. Лицо Юли с заплаканными глазами вдруг вспомнилось ему, и незнакомая тоска разлилась в его груди.
Небо в окне уже голубело, и в наступившей тишине чуть дышал предрассветный ветер.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
КЛЮЧ
Ольгу Петровну Шанину вызвали в комитет женщин-активисток Лесогорского завода. Она вернулась оттуда к вечеру, мрачная и растерянная.
Олимпиада Маковкина, сидя на ступеньках крыльца, встретила новую знакомую сочувственным вопросом:
— Что, видно, не сахарный разговор был?
— Д-да… Спрашивали о моей специальности и в каком цехе желаю работать, — понуро ответила Шанина, садясь на крыльцо рядом с Юлей.
— Ну уж, у них как водится — всех бы в цеха свои затащить! Садись, садись, умаялась, поди? Кто тебя допрашивал? Поди, «сама»?
— Кто это «сама»?
— Директорша. Ну, Варвара Сергеевна, Пермячиха…
— Да, жена директора говорила со мной, и еще одна была, такая же, как она, полная, русая..
— А… это Лосева Наталья Андреевна, старая подружка Пермячихи. А я вот им не далась, не пошла в ихний цех — и баста! Буду с ребятами здесь грызться, а в цехи, к станку, не пойду! У меня детишек четверо. Пусть благодарят, что в общежитии околачиваюсь. Ну, с чем же они насчет специальности к тебе приставали?
— Ах, знаете, моя специальность здесь ни при чем! — горестно вздохнула Шанина.
— Ты кем же была-то?
— Продавщицей в парфюмерном магазине. Ну, знаете, духи, пудра, одеколон… В нашем городе был замечательный грязевой курорт, курзал, музыка, концерты каждый день. Публика все очень культурная, из Москвы, из Ленинграда. Магазин наш совсем близенько от грязелечебницы. Идут больные с процедур, зайдут в магазин. Они любезны со мной, я с ними… Ну, как добрые знакомые. Форма у нас была: шелковая кофточка и шелковый же фартучек, знаете, нежносалатного цвета, а юбка синяя. Прическа, конечно, перманент.
— После такой сладкой жизни тебе здесь круто придется! — зловеще усмехнулась Олимпиада.
— Зачем вы так говорите? — робко возмутилась Юля.
Сознание, что им обеим не с кем, кроме этой бабы, отвести душу, наполнило ее тревогой.
«Мы здесь как заживо погребенные», — с ужасом подумала Юля и закрыла лицо руками.
— Вона как, испугалась! — по-своему поняла Олимпиада. — Здесь, девка, начальство тебя так приструнит, что не вздохнешь.
Олимпиада стала рассказывать о своей довоенной жизни.
— Эх, теперь вспомнить только да облизнуться! Ну, конечно, бражка всегда была своя. Уж это я варить мастерица! Так, скажи на милость, дознались потом наши заводские до моих дел, стали моего мужика травить. А он у меня рыхлый да боязливый, начальству отвечать не умеет, день-деньской на заводе толчется. По мне черт с ними, с заводскими-то, я бы и посейчас варила да варила: питье есть, так и питухи найдутся… Да одна-то ведь не управишься, помощница нужна, верно, девка? — и Олимпиада вдруг многозначительно подмигнула Ольге Петровне.