Потрясая винтовкой перед Томиным, поддерживаемый одобряющими криками собутыльников высокий не переставал сыпать угрозы.

— Не ори, говори толком, что надо? — сказал Томин.

Сборище пьяных головорезов, разоружив часового, плотнее придвинулось к Томину, угрожая смять, растоптать его. В стороне стоял Забегиназад. Его взгляд словно говорил: «Рад бы тебе помочь, да не могу, сам заварил кашу, сам и расхлебывай!»

Надо было выиграть время. Вот-вот должны подойти красногвардейцы. Томин быстро сбросил ремень и, распахнув шинель, охрипшим голосом проговорил:

— А ну, колите, стреляйте, гады! Я один и безоружен, вы вооружены и вас много. Колите! Но знайте — приказа своего не отменю. Только последние сволочи могут разбазаривать народное добро. Ежедневно к нам приходят новые бойцы, их надо кормить, одевать. А вы хотите каждый месяц новое обмундирование получать, чтобы тут же его пропить, в карты проиграть. В городах дети с голоду мрут, а вы в три горла жрете, водкой заливаетесь!

— Доволь-но! — как под ножом завопил Заячья губа. — Бваточки, кого вы слухайте! Мы сважались, а он лишает нас всякого удовольства!

Заячья губа, отчаянно работая кулаками, стал пробиваться вперед, с визгом крича:

— Кто в пятом году нашему бвату квовь пускал?! Кто нас в кандалы заковывал? Казаки, бватки, казаки! Так что вы смотвите на казачье отводье?

Томин насквозь видел эту толпу. Основную массу ее составляли бывшие солдаты царской армии, привыкшие к муштре, а теперь развращенные и разболтавшиеся. Многие попали в банду анархистов случайно, тяготятся своим положением, но порвать с ней боятся. Надо сейчас, сейчас вот не упустить решительного мига и взять в руки эту распоясавшуюся толпу.

Заячья губа пробился вперед и, прокричав: «Коли его!», присел, чтобы сделать выпад штыком.

— Смир-р-но! — внезапно прогремела властная, как труба боевого сигнала, непреклонная команда То-мина.

И толпа замерла. Еще секунду назад плюгавый человечек был страшен своим безобразным, злым видом: на голове величиной с кулак, большая, опушенная заячьим мехом шапка с завязанными назад ушами, из-под шапки сверлили маленькие, словно у хорька, злые зеленые глаза. Теперь же этот человек был жалок до смешного. Он застыл в том положении, в котором застала его команда. Сердце у него от страха зашлось, он зажмурился, ожидая удара.

А в морозном воздухе звонко и неотвратимо раздавалась команда, которая не давала людям опомниться, заставляя только повиноваться:

— Кру-гом! Ша-го-м, ар-ррш! Стой! Кру-го-мм! Рав-няйсь! Смирно!

Томин твердым шагом подошел к строю и, выхватив из рук анархиста древко с черным полотнищем, строго спросил:

— Что это за тряпка?

— Знамя, — ответил тот неуверенно.

— Зна-а-мя! — протянул Томин.

Он сорвал с древка полотно, распластнул его надвое и швырнул под ноги.

— Запомните: у революции есть одно знамя — красное!

Затем Томин приказал Забегиназаду и Заячьей губе выйти вперед.

— Бросайте оружие!

Побросав на землю маузеры, шашки и гранаты, запевалы бунта попятились назад.

В это время из-за угла вышел небольшой продовольственный отряд. Виктор Русяев с тревогой спросил:

— Что случилось?

— Кое-кому мозги вправляю, — ответил Томин и приказал арестовать главарей бунта.

Повернувшись к строю, Томин отдал команду рассчитаться по порядку номеров.

— Тридцать пятый, два шага вперед ар-рш!

Им оказался высокий анархист в папахе, похожей на узкодонное ведро.

— Фамилия?

— Верзилин.

— Верзилин — командир. Веди этот взвод на вокзал. А ты, — обратился Томин к коренастому бородачу, — командир второго взвода. На Меновой двор! Через полчаса всем быть на местах. Там кровью искупите свою вину перед революцией.

Атаман Дутов в Солодянке ждал сигнала из Троицка о поднявшемся мятеже. Назначенное время прошло. Дутов, поминутно поглядывая на часы, нервничал, метал громы и молнии. Разведка донесла, что рабочие отряды Блюхера, посланные из Екатеринбурга и Челябинска, стремительно приближаются, сбивая по пути казачьи пикеты, восстанавливая мосты и железнодорожные пути.

Атаман решил во что бы то ни стало взять Троицк до подхода к противнику подкрепления.

— Ну, есаул, где ваше восстание? — сурово, с нескрываемой злостью спросил Дутов Полубаринова.

Тот отвел глаза от пристального взгляда, замешкался с ответом.

— Я кого спрашиваю? — повторил Дутов, бычья шея побагровела, глаза налились кровью, брови свирепо нахмурились.

— Не могу знать.

— Как «не могу знать»! — взревел атаман. — Вы кол осиновый, а не казачий офицер. Разве не вам я приказал, чтобы лично руководили восстанием? А вы?! Надежные люди, надежные люди… Вот вам и надежные! Вы на кого работаете?