С ним работник Гибиных — Павел Ивин. На его голову словно брошен пучок переспелой соломы, серые глаза с желтым оттенком наивно улыбаются, круглое лицо усеяно конопатинами. Домотканая рубаха подпоясана плетеным пояском, пестрядинные полосатые штаны засучены до колен, босые ноги мокры от росы. За спиной старенькая балалайка с красным бантом на грифе.

— Аверьян?! Зачем пожаловал? — настороженно спросил Гладков.

— В отряд записаться, — выпалил тот.

— А знаешь ли ты, кудрявый, куда и зачем мы едем? — задал вопрос Томин.

— Знаю, — поспешил Гибин. — За Советы биться едете.

— Это как же так? Твой отец наш вражина, а ты к нам? — допытывался Гладков. — Убег, что ли?

— При Советах, говорят, кого любишь, на той женишься, — объяснил Аверьян и покраснел.

— Интересно, интересно! Расскажи-ка поподробней, — попросил Томин, отъезжая в сторонку.

И Аверьян поведал о том, что в селе у него есть любимая девушка, а отец хочет женить его на горбунье из хутора, единственной наследнице богача. Так он поступил со старшими сыновьями, а теперь добирается и до него. Когда отец узнал, что Аверьян будет отцом, а его любимая — матерью, сильно разгневался, выпорол Аверьяна и подачкой решил откупиться от бедной сироты.

— Правду он говорит? — спросил Томин товарищей.

— Правду, — ответили казаки.

— Что же ты в отряде будешь делать?

— Что? Рубить!.. — Парень вдруг вздыбил коня, помчался по дороге.

Аверьян мастерски выполнил «ножницы», на полном скаку сделал на руках стойку. Вот он повернул Игривого, бросил повод и вскочил коню на спину. Даже у бывалых рубак оборвалось сердце. Аверьян бултыхнулся вниз головой, обвив шею жеребца ногами, повис безжизненно. Конь остановился, а в следующее мгновение Аверьян был уже у него на спине.

— Молодец! Молодчага! — похвалил Томин. — Ну как, товарищи, возьмем?

— Возьмем, — хором ответили добровольцы.

— А что ты умеешь делать? — спросил Томин Ивана.

Павел улыбнулся:

— Я целый день могу играть на балалайке и куплеты складывать.

— Прихвастнул! Так уж и целый день?

— Вот те крест, — сказал Павел и перекрестился.

— Ну, раз побожился, то проверим и возьмем. Бой без музыки, что чай без самовара.

Дружки заняли место в строю рядом с Томиным. Павел ударил по струнам и запел:

Он передохнул и заиграл снова. Аверьян продолжил:

— А ведь и впрямь здорово получается! — воскликнул Томин. — А ну, что-нибудь повеселее…

Под собственный аккомпанемент Павел загорланил:

И с этими словами он повернулся к Аверьяну. Тот надулся и грубым басом прогудел:

Раздался взрыв хохота.

Гибин привел восемнадцать лошадей. Добрый подарок сотне.

В пути отряд пополнялся: в него вливались и одиночки, и группами — все, кто сообразил, что за печью не отсидеться от дутовцев.

На закате солнца сотня вступила в Троицк.

Возвратились с добровольцами и Каретов с Тарасовым.

Но не все агитаторы вернулись, часть погибла от рук белогвардейского казачества.

На призыв Троицкого Совета проселочными дорогами и трактами потянулись в город добровольцы. Безлошадные пополняли 17-й Уральский полк. Мадьяры, немцы, австрийцы направлялись в интернациональный батальон. Кавалеристов свели в полк, который на общем собрании, по предложению Томина, торжественно нарекли 1-м Революционным Оренбургским социалистическим полком имени Степана Разина. Командиром полка избрали Ефима Мироновича Каретова, командиром первой сотни — Томина, второй — Тарасова, третьей — Гладкова.

Николай Дмитриевич энергично начал готовить конников своей сотни к боям. Базарную площадь превратил в учебный плац, из конца в конец ее расставил лозы.

Рубит Аверьян Гибин. Одна лоза, срезанная ловким ударом, оседает, вторая — падает.

— Повторить! Руби лезвием на четверть от конца, а не срединой, — терпеливо объясняет Томин.

Аверьян выезжает для повторной рубки. Перед тем, как пустить коня, оглянулся. Проскакав по мосту, на площадь стремительно несется пара вороных, запряженная в дрожки.