Шрифт:
– У вас не осталось денег, и вот уже шесть месяцев мне не платят.
– Наши дела вас не касаются. Что до вашего жалованья, то еще до конца месяца вы его получите. Всего доброго, Файяр.
– Вы напрасно, мадемуазель Дельмас, взяли со мной такой тон, – произнес он с угрозой.
– Хватит, мне больше нечего вам сказать. До свидания.
Сердито бормоча, Файяр ушел.
Уже на следующий день Леа написала Альбертине письмо с просьбой одолжить ей денег для того, чтобы заплатить Файяру. С обратной почтой тетушка их прислала, и Руфи было поручено отнести деньги мастеру-виноделу. По этому поводу между отцом и сыном вспыхнул яростный спор, побудивший Матиаса записаться добровольцем на работы в Германии. Леа умоляла его отказаться от этого замысла, повторяя, что нуждается в нем, что, отправляясь туда, он предает свою страну.
– Нет, тебе я не нужен. Когда ты это говоришь, то думаешь исключительно о Монтийяке. Так вот, мне наплевать на Монтийяк, – выговорил он с пьяной бравадой.
– Неправда. Ты просто пьян, – крикнула она.
– Да, верно. Я не такой, как мой папаша. Хочу только тебя, с землей или без земли. Но я наконец-то уразумел, что ты меня не любишь, что ты ведешь себя, как сука в течку, которой время от времени нужен кобель…
– Заткнись, ты груб.
– Знала б ты, до какой степени мне наплевать, груб я или нет. Для меня больше ничто не имеет значения. Так что здесь оставаться или податься в Германию…
– В конце-то концов, раз тебе так не терпится уехать, ты мог бы присоединиться к генералу де Голлю.
– Говорю же тебе, мне на них наплевать. По мне и де Голль, и Петен, и Гитлер одним лыком шиты. Они военные. А я не люблю военных.
– Прошу тебя, Матиас. Не оставляй меня.
– Еще чуть-чуть, и я бы поверил в твою искренность. Она едва не плачет! Так ты будешь жалеть о бедном Матиасе, красавица? О бедном Матиасе и его толстой шишке…
– Замолчи.
Они находились в сосновой рощице рядом с огородом. Туда и пришел Матиас объявить Леа о своем решении. Для храбрости он и выпил.
Резким движением он повалил свою подругу на землю. Леа поскользнулась на сосновых иголках. При падении ее юбка задралась, обнажив белые бедра над черными шерстяными чулками. Он подмял ее под себя.
– Все, что тебя интересует, шлюха, так эта моя шишка, мой крепкий добрый поц. Не плачь больше, сейчас ты его получишь.
– Оставь меня, от тебя несет вином.
– Неважно. Чувствам это не помеха.
Леа безуспешно отбивалась. Опьянение удесятерило силы ее друга. От нагретых послеполуденным зимним солнцем сосновых игл поднимался аромат их детских игр, когда они любили валяться у больших деревьев. Это воспоминание так взволновало Леа, что она перестала сопротивляться и раскрылась перед ищущей ее тела плотью. Матиаса обманула видимая податливость.
– Честное слово, ты всего лишь шлюха.
С уханьем лесоруба навалился он на нее, стараясь причинить боль, отомстить за ее нелюбовь. От наслаждения оба вскрикивали.
Потом они долго плакали, обнявшись, хорошо видные с огорода в своей смешной наготе. Холод и неудобная поза вернули их к горькой действительности. Не говоря ни слова, оба встали, оправили одежду, стряхнув с нее землю, вынули из волос застрявшие сосновые иглы и, обменявшись взглядами, выразившими всю меру их отчаяния, разошлись.
Ночью Матиас сел в поезд на Бордо, откуда 3 января 1942 года должен был выехать в Германию.
23
Во время прогулки за Леа увязалась собака Файяров. Вместе отдохнули они у подножия, возвышающегося над окрестной равниной бордоского креста. День был ясным и солнечным. От резкого свежего ветра щеки девушки раскраснелись. Закутавшись в просторную накидку голландских пастухов, она сидела, глядя прямо перед собой затуманившимся взором. В Сен-Макере колокола отзвонили конец вечерни; день был воскресный. Внезапно собака насторожилась, подняла голову, а потом с рычанием вскочила.
– Ты что, Курто?
Громко залаяв, собака бросилась к дороге. "Наверное, кролик или мышь", – подумала Леа. И снова утонула в своих беспредметных мечтаниях.
Неподалеку скатился камень. Леа повернула голову и тут же вскочила на ноги.
– Дядя Адриан!
– Моя девочка!
Они радостно обнялись.
– Уф! Совершенно забыл, какой крутой здесь подъем, – запыхавшись, произнес он, опускаясь на землю. – А может все дело в возрасте? – добавил он, подбирая полы рясы.
– Что ты здесь делаешь? Когда ты приехал?
– Только что. Я искал тебя. Рад, что обнаружил далеко от дома. То, что я должен тебе сказать…
– Лоран?
– Нет, разговор не о Лоране. Он жив-здоров… во всяком случае был, когда я видел его в последний раз.
– В последний раз, когда ты его видел… Значит, он во Франции?
– Да, его сбросили на парашюте. Он прилетел из Лондона.
– Где же он?
Доминиканец не ответил.
– Камилла в курсе?