Хватит ржать, тихо попросил Гордеев. Шипик удивленно посмотрел на него; он подумал, что ослышался, и переспросил: че? Гордеев ударил его кулаком, чтоб в следующий раз Шипик не думал, что ослышался. Шипик, не ожидавший такого подвоха, с грохотом повалился на пол. Лицо у него сделалось обиженное. Гордеев поднялся и вышел из темноты прохладного бара. День был жаркий. Волны горячего воздуха растекались над тротуаром. Гордеев остановился в тени, чтоб унять головную боль, и закрыл глаза; он услышал голос мужчины, которого задирал Шипик, и торопливое цоканье каблучков по асфальту. Открыл глаза: мужчина уходил, гордо подняв голову, а девушка пыталась его догнать.

— Илюша! — отчаянно звала она. — Ну, подожди же!

— Нам не о чем с тобой говорить, — сухо ответил Илюша, но остановился.

Запыхавшаяся девушка догнала его и схватила за руку. Илюша развернулся и влепил ей пощечину. Девушка схватилась за щеку.

— За что, Илюша? — прошептала она.

— За то, что не поддержала меня, когда этот хам кидался в нас оскорблениями, — звонко ответил Илюша.

— Что? — Девушка помотала головой. — Что? Что ты такое…

— Если б ты поддержала меня, я бы ему врезал! — сказал Илюша. — Неужели ты не понимаешь, как важна для мужчины поддержка его женщины? Но ты улыбалась и вела себя, как шлюха!

— Илюша, я бы никогда… — пыталась оправдаться девушка.

Илюша был непреклонен:

— Пошла к черту.

Он сам ушел, оставив девушку рыдать посреди улицы; она побежала в парк, в тень шумящих кленов, сморкаясь в платок. Ну вот, подумал Гордеев, пытаясь сочувствовать горю девушки, но сочувствовать у него не получалось, и он снова закрыл глаза, а когда открыл их, обнаружил, что находится в салоне служебной машины, которая несется через вечерний город. Перед глазами маячил потный затылок Кошевого. Гордеев понял, что все-таки уснул. Спал он минуту или две, но и это немало. Проклятье, подумал Гордеев; впрочем, подумал он без волнения, просто чтоб хоть что-нибудь подумать. Он заворочался на заднем сиденье; ему было неудобно, мышцы ныли. Кошевой поглядывал на него в зеркальце. Он испуган, подумал Гордеев, но такое чувство, что боится он не меня. Они катили по Ворошиловскому проспекту в направлении Большой Садовой, но, не доехав, свернули налево. Фонари горели через один, дома стояли покинутые, на пустых витринах лежал толстый слой пыли. Удивительно, подумал Гордеев, ведь мы в центре города: рядом центральный городской парк, публичная библиотека, кинотеатр; всюду кипит жизнь, кроме этой грязной улицы, которая выглядит так, словно город вчера бомбили. Кошевой остановил машину возле ржавых ворот и вышел. Гордеев внимательно следил за его передвижениями, опустив стекло. Кошевой долго возился с висячим замком; у него не получалось вставить ключ в замочную скважину, руки тряслись. Наконец замок щелкнул. Кошевой распахнул дребезжащие ворота и, не торопясь, подошел к машине. Гордеев ждал, что он бросится наутек, и приготовился стрелять на поражение, но Кошевой не бросился. Они медленно въехали в захламленный внутренний двор. Несмотря на потепление, кое-где здесь сохранились островки белого снега в бурых крапинках грязи. Слева находилось низкое кирпичное здание без окон, казавшееся заброшенным, справа возвышался трехэтажный дом с закопченными стенами. Забор из сетки «рабица» упирался в фасад дома рядом с парадным входом, который напоминал распахнутый рот доисторического чудовища; с другой стороны к забору приткнулся ржавый контейнер, до отказа забитый мусором; часть мусора вывалилась, образовав вокруг контейнера присыпанное снегом кольцо из пустых бутылок, скомканной бумаги и картофельных очистков. Возле низкого кирпичного здания никакого ограждения не было. Там начиналась узкая улочка (или, скорее, проход между стенами), которая вела к центральному проспекту.

— Приехали, — глухо произнес Кошевой, убирая руки с руля.

— Хорошо, — сказал Гордеев. 

Танич не знал, как ему поступить. Сначала он хотел покончить с собой, но передумал. Мысль о самоубийстве пришла к нему во время ужина в маленькой столовой, находившейся на окраине города. Доедая салат из крабовых палочек, Танич подумал: видимо, придется покончить с собой. Однако, допивая компот из сухофруктов, Танич уже сомневался, что это хорошее решение. Сунув руки в карманы, он вышел из столовой, обходя лужи и грязь, и увидел, как рабочие в оранжевых жилетах курят на другой стороне улицы; верно, неподалеку случилась какая-то авария, и они решили хорошенько покурить, прежде чем вплотную заняться устранением нежелательных последствий. Один из рабочих купил в ларьке пиво и стал пить; другой рабочий тоже купил пиво, а к пиву взял пирожок с ливером, чтоб не только пить, но и есть. Танич решил, что рабочим предстоит много работы, поэтому они решили хорошенько подкрепиться. Усатый рабочий, украдкой подмигнул товарищам и выудил из-за пазухи бутылку с прозрачной жидкостью; раздались довольные возгласы, и в руках как по волшебству замелькали пластиковые стаканчики. Выпили раз, другой, третий. Молодому рабочему с вытянутым как у лошади лицом не хватило водки в четвертый раз, и он громко возмутился несправедливостью наливающего человека. Кажется, он задел чьи-то чувства своим неосторожным высказыванием, и его ударили по лицу. Он упал спиной в грязь, вызвав дружный смех товарищей. Танич молча наблюдал за поведением рабочего класса. Дребезжа, подъехал пустой троллейбус. Танич нырнул в распахнувшиеся двери. Печка под сиденьем согрела ему ноги, и Танич уснул в тепле. Ему приснилось, что он переходит дорогу, спотыкается и падает в пропасть, из стен которой торчат скользкие щупальца. Падая, Танич не испытывал ни страха, ни других чувств. Проснувшись, он вышел на ближайшей остановке и понял, что троллейбус привез его домой. Здесь когда-то жила его тетя; здесь он сам жил последние несколько месяцев. Оно и к лучшему, подумал Танич. Дома меня встретят полицейские с наручниками. Меня арестуют и посадят в тюрьму; затем либо дадут пожизненный срок, либо расстреляют, и таким образом я сполна искуплю накопившиеся грехи. Размышляя об искуплении грехов, Танич поднимался по лестнице. Дверь была заперта. Полицейские ожидают меня внутри, напомнил себе Танич. Он повернул ключ в замке. В квартире пованивало. В прихожей лежал Мишенька, сильно распухший, как показалось Таничу. Он лежал там же, где Танич его оставил. Танич снял куртку и разулся, чтоб не пачкать пол. Ради любопытства он заглянул в гостиную. Торт никуда не делся; Танич подумал, не забрать ли его, но решил, что не стоит. Проверять, на кухне ли Зина, Танич не стал. В задумчивости он прошелся по всем комнатам и замер над Мишенькой. Бледное Мишино лицо выглядело глупым. А ведь при жизни был умным человеком, подумал Танич с удивлением. Он присел на корточки, разглядывая стершиеся черты мертвого человека; когда-то этот человек не спал ночами, выдумывая счастье для всех людей, но теперь он умер, и никто не выдумает за него счастье; люди так и будут жить без счастья, в череде одинаковых скучных дней. Танич попробовал выдумать счастье за Мишу, но у него не получилось придумать ничего путного; видимо, для выдумывания счастья нужны особенные люди. Танич разволновался: быть может, он зря убил Мишу, может, своим поступком он обрек людей, жаждущих счастья, на вечные страдания и могильный холод одиночества. С другой стороны, размышлял Танич, этот человек бил свою невесту и изнасиловал девочку, которая могла стать ему дочерью; что же это получается: для всего человечества он выдумывает счастье, а для близких готовит боль и отчаянье; может ли так статься, что все, кто выдумывает счастье для населения, сами истязают родных? Танич не знал ответа на этот вопрос, потому что не отличался умом. Забывшись, он спросил у Миши, что тот думает по этому поводу, но Миша ему не ответил, потому что у него было перерезано горло. Танич погрузился в размышления. Он решил поискать ответы на свои вопросы в Интернете; коллективный разум людей, обитающих в Сети, наверняка что-нибудь придумал за годы существования всемирной паутины. Он включил компьютер и стал искать. Через пятнадцать минут он обнаружил, что вместо того, чтоб искать, играет по Сети в домино. Танич вышел из игры и продолжил поиски, но через десять минут осознал, что вместо того, чтоб искать, раскладывает пасьянс «Косынка». Танич подумал, что Интернет как-то странно влияет на его поступки; пока другие люди не покладая рук работают во всемирной паутине, совместно ищут ответы на философские вопросы и придумывают общемировое счастье, он тратит время впустую. Он вспомнил о ларьке «ПИВОВОДЫ», в котором хранились части мертвых детских тел, и погуглил его, но по запросу ничего подходящего не нашлось. Тогда он погуглил выражение «Загадочная белая “газель”» и сначала тоже ничего не нашел, но продолжал лениво перелистывать страницы с результатами поиска. На форуме городских баек он отыскал странную историю об опустевшей улочке в центре города; вернее, об одном квартале этой улочки, который находился между Большой Садовой и Пушкинской. Все магазины в этом квартале закрылись буквально за пару месяцев, а люди, которые там жили, куда-то уехали. Автор рассказа ударился в мистику: над ним откровенно смеялись. Человек, назвавшийся Shchegloff, оставил комментарий: «Очередная быдлоистория для идиотов! Ну сколько можно!» Некто, представившийся как BallsCracker, посетил этот квартал сегодня днем и сделал несколько удачных снимков; большинство домов и впрямь опустели, магазины были заброшены, витрины разбиты. BallsCracker объяснил странный факт снижением цены на нефть и кризисом, который заставляет людей покидать насиженные места. Закончил он загадочным намеком: то ли еще будет. Shchegloff написал ему: «Ну вот опять власть виновата! Сколько можно!!» Обсуждение истории переросло в политическую дискуссию с матом и угрозами. Танич, однако, не стал вникать в дискуссию; его больше интересовала фотография, благодаря которой он и наткнулся на сайт. BallsCracker запечатлел на фотографии белую «газель», въезжающую на территорию заброшенного склада; справа виднелся кусок закопченной стены, слева — металлическая сетка. Танич долго всматривался в смазанное изображение «газели», но так и не понял: та это машина или не та. Он взглянул на часы: без пяти девять. Городской транспорт еще ходит. Если Танич выйдет сейчас, то минут за сорок доберется до центра. Танич сомневался, стоит ли ехать. Не лучше ли выспаться, а завтра утром пойти в полицию с повинной. Он решил спросить у людей из Интернета, ехать ему или нет, и присоединился к дискуссии. Через две минуты ему ответил Shchegloff: «Еще один идиот! Езжай, конечно!! Как там без тебя!!!» Танич напечатал «Спасибо», выключил компьютер и пошел обуваться. По дороге он чуть не споткнулся о груду тетиных пластинок и подумал, что никогда не слушал ни одну из них и сейчас самое время. По крайней мере, можно насладиться музыкой, пока зашнуровываешь ботинки. Он долго выбирал запись, наконец остановился на Луи Армстронге, надеясь, что звуки музыки растрогают его. Включил электрофон в розетку и убедился, что музыкальный аппарат не работает. Пощелкал выключателем: бесполезно. Постоял немного возле неработающего электрофона, затем аккуратно положил пластинку рядом с ним на стол и вышел из комнаты. 

Надя бродила по коридорам общаги с котенком в руках. Котенок появился неизвестно откуда у дверей комнаты, и она искала его хозяина. Но хозяин не находился. Котенок сидел смирно. Наверно, боялся, что его выкинут на улицу. Перед Новым годом общага опустела; многие уехали домой, а те, кто не уехал, готовились к грядущей сессии или пили водку. Надю несколько раз приглашали выпить, но она не хотела пить, и тогда ей советовали вышвырнуть котенка, потому что в общаге нельзя держать домашних животных. Надя вернулась с котенком к себе, налила ему в блюдечко молока, но котенок пить отказался; он лег на пол возле блюдечка, прижал уши к голове и закрыл глаза, чтоб не видеть незнакомого места, в которое его насильно притащили. Надя раньше никогда не курила, но сейчас ей захотелось немного покурить, чтоб успокоиться. Она выбрала в тарелке, которая служила пепельницей для гостей, окурок побольше, повертела его в пальцах и, не найдя спичек, положила обратно. Открыла окно и входную дверь, чтоб проветрить душную комнату. Возле двери стояла соседка: она гладила рукой стену.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Надя.

— Не знаю, — сказала соседка.

— Зайдешь? — спросила Надя.

Соседка покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Да ладно, — сказала Надя, — заходи, я не кусаюсь.

Соседка молчала.

— У меня вино есть, можем выпить, — отчаявшись, предложила Надя, но соседка странно на нее посмотрела и ушла, ведя растопыренными пальцами по шершавой стене.

Ну вот, подумала Надя. В комнате зазвонил мобильник. Надя поспешила ответить. Привет, сказал отец. Привет, сказала Надя. Как дела? — спросил отец. Как обычно, помедлив, ответила Надя. Новый год будешь встречать в общежитии? — спросил отец. Да, сказала Надя, к экзаменам надо готовиться. Хорошо, сказал отец. Пап, спросила Надя, а тебе никогда не казалось, что ты один живешь, а остальные… ну… так. «Так»? — переспросил отец. Так, повторила Надя, существуют. Что за странные идеи? — спросил отец. Прости, поспешно извинилась Надя. Да ладно, сказал отец, не извиняйся, у меня тоже хватает странных идей. Например? — Надю разбирало любопытство. Тебе это будет неинтересно, засмеялся отец. Папа, не кокетничай, возмутилась Надя. Ладно, слушай, сказал отец: иногда мне кажется, что все люди на свете живут в разных потоках; они видят и понимают людей из своего потока, а люди из чужого потока для них бездушные куклы, существующие для числа. Иногда человек перебирается из одного потока в другой, и тогда те, кто был с ним раньше в одном потоке, начинают казаться ему призраками, которые обладают иллюзией жизни, и вся его предыдущая жизнь тоже кажется ему иллюзией. А бывает, что человек живет в своем потоке один, помолчав, добавил отец. Может, он был в этом потоке с самого начала, а может, попал в него под давлением обстоятельств; в любом случае жизнь для него — вереница одиноких лет, а люди из других потоков — ненавистное пустое место; никто не протянет ему руку, когда он станет тонуть, никто не подбодрит его, когда он поднимет голову и увидит над собой бесконечный космос.

— Господи, папа, — удивилась Надя, — ты что курил?

Отец смутился.

— Ты же знаешь, — сказал он, — раньше я мечтал стать поэтом.

— Но тебя не печатали, — заметила Надя.

— Спасибо, что напомнила, — огорчился отец.

— Прости. — Наде стало стыдно.

— Меня не печатали, — повторил отец медленно, словно пробовал эти слова на вкус, — и правильно делали, потому что не все мечты должны сбываться.

— Папа, — сказала Надя, — я тебя люблю.

— И я тебя, дорогая.

— Прости, если обидела.

— Ничего страшного, милая.

— Пока, папа.

— Пока, родная.

— Ой, погоди, забыла спросить: как там Юра?

— Его исключили из ветеринарного, — ответил отец сухо и повесил трубку.

В дверь робко постучали. Входите, откашлявшись, предложила Надя. В комнату неслышно проникла соседка, которая любила гладить стены. В руках она держала тарелку с сырной нарезкой.

— Все-таки я пришла, — сказала соседка, — и принесла сыр.

— Здорово, — сказала Надя. — Садись за стол, я достану вино.