Мистер Уэзерби, восседающий во главе стола, наливал всем чай и кофе, передавал молоко и сахар. Он снял шлем, и его розовый, одного цвета с сорочкой, лысый лоб блестел так, словно был покрыт толстым слоем лакировки.

Очень скоро, привлеченные аппетитными ароматами еды, в кухне собрались остальные постояльцы пансиона: молодая супружеская пара из Польши, Радек и Дорота, и две престарелые немки, старые девы, фройляйн фон Унверти фройляйн Линдберг.

Прежде я мало интересовался окружающими, но в больнице понял, что есть люди, чье призвание – днем и ночью заботиться о других, и на склоне лет вдруг научился открываться в общении. Поэтому я с удовольствием вступил в беседу с фройляйн фон Унверт, оказавшейся менее застенчивой, чем ее соотечественница, и молодыми поляками, хотя ни слова не знал ни по-немецки, ни по-польски. Матье с удивлением смотрел на импульсивного, разговорчивого типа, в которого превратился его обычно молчаливый отец.

Всем было интересно узнать подробности моей операции. Я с помощью мимики и жестов рассказал о болезни, об ожидании, о том, что чувствовал, когда в груди начало биться новое сердце, показал кусочек еще красного шрама. Мои руки говорили за меня, мои глаза тоже, и, судя по выражению лиц слушателей, они в общих чертах понимали, что я хочу до них донести.

И вдруг фройляйн Линдберг, поборов робость, указала худым пальцем мне на грудь и тихо спросила на правильном и чуть вымученном французском:

– Кому принадлежало ваше новое сердце?

Молчание. Взгляды всех собравшихся устремились на меня. Я что-то пробормотал, поясняя, что донорство – акт анонимный.

Фройляйн Линдберг кивнула своим удлиненным лошадиным лицом. И сказала:

– Я, если бы была на вашем месте, хотела бы узнать, кто спас мне жизнь.

Половина девятого, минута в минуту. По дому разносится звук гонга: ужин подан. Мы уже подошли к лестнице, ведущей на первый этаж, когда из своей комнаты вышел мистер Уэзерби в бордовом пиджаке, черном жилете и шелковой белой сорочке. Из-под серых поношенных и чуть коротковатых брюк виднелись туфли без задников и каблуков, расшитые сияющими камешками. Волосы его, напомаженные и приглаженные, подчеркивали коническую форму черепа.

Обе фройляйн уже спустились. У каждой была вечерняя сумочка, по цвету подходящая к длинной цветастой юбке. Можно было подумать, что они собрались на великосветский раут.

Судя по всему, в pensione«Дочиоли» к ужину было принято являться при полном параде… За пару минут нам с Матье нужно было привести себя в порядок. Я в спешке натянул единственный пиджак, который привез с собой, и побрызгался туалетной водой. Галстуку меня тоже был всего один, и я одолжил его сыну. Матье быстро повязал его. В гостиную мы вошли одновременно с Радеком и Доротой, которые тоже чуть-чуть припозднились.

Это была просторная комната, красочно оформленная и наполненная самыми разными предметами. Ее стены цвета старинного золота, казалось, излучали солнечный свет. От бахромчатых напольных ковров и продавленных подушек на диванах несло псиной: Хотспур наверняка обожал на них валяться. Я с любопытством коснулся указательным пальцем серебристого самовара с эбеновыми ручками, гримасничающих африканских масок, старинной коробки с игрой маджонг. Кроме того, внимание привлекали покрытое бархатным покрывалом пианино, плита из travertin, которую держали пузатые будды, и настольная лампа под широким абажуром.

Однако стоило мне увидеть картины на стенах, как я уже не мог от них оторваться. Они были очень яркими. Художник запечатлел виллу «Дочиоли» и ее владельцев: вот мистер Уэзерби дремлет под оливой, а вот миссис Уэзерби склонилась над кустом роз… На остальных были не знакомые мне персонажи, наверняка постояльцы pensione. Я любовался цветами, которые выбрал художник, его непринужденной техникой, хотя прежде живопись меня никогда не интересовала.

Хозяйка заведения, облаченная в льняное длинное платье и сандалии с тонкой шнуровкой, протянула мне бокал кьянти (я вежливо взял его, зная, что мне нельзя даже пригубить вина) и тарелку с гренками с ароматом чеснока и оливкового масла, которые на итальянский манер называются crostini. Я указал ей на картины. Она с гордостью сообщила, что их нарисовала ее младшая сестра Венди.

Столовая, казалось, находилась совсем в другом мире: с более сдержанным декором, зеленовато-голубыми стенами, с сиденьями, обтянутыми парчой винного цвета. Рядом со столом, покрытым скатертью с почти незаметными застарелыми пятнышками и сервированным тарелками и бокалами из разных сервизов и наборов, нас ожидала Франческа.

Богатый вкус кьянти оказал благотворный эффект на пожилых фройляйн, и теперь они хихикали, как две институтки, то и дело поправляя выбившиеся из прически пряди. Миссис Уэзерби, величественная и грациозная в своем пеплуме, напоминала супругу римского императора, какими их обычно запечатлевали на гравюрах. Ее супруг, чьи щеки становились с каждой минутой все румянее, оживленно беседовал с поляками. Матье не сводил глаз с Франчески.

Поездка оказалась утомительной, поэтому я отправился спать, оставив сына и всю компанию в гостиной. На шероховатых, пахнущих лавандой простынях я заснул сном ребенка. Луч утреннего солнца разбудил меня рано утром, коснувшись век нежно, словно рука матери. Усталость как рукой сняло. Я подошел к окну и выглянул в сад.

Капли росы, словно крохотные жемчужины, сияли на каждом стебельке, украшали собой каждый лист, каждый лепесток. Вдалеке виднелся деревенский пейзаж, засушливый и вместе с тем изобилующий растительностью. Какое-то время я любовался холмами, испещренными темно-зелеными черточками кипарисов, сосен и дубов, и огромными золотыми полями, усеянными светлыми пятнышками олив. Ночной туман рассеивался по мере того, как поднималось солнце. И вдруг внизу послышался легкий шорох.