– Это из-за Констанции Деламбр. Матье удивленно вскинул брови.

– Из-за Констанции Деламбр? Это одна из твоих давних подружек?

– Она для меня больше чем подружка.

– А Жозефина об этом знает?

– Разумеется.

– И не ревнует тебя?

– Совершенно.

– Странно…

Мои ответы его озадачили.

– Констанция живет в этом доме, с баронессой?

– Уже нет.

– Так где же она?

– Она умерла.

Матье смотрел на меня с изумлением.

– У Констанции было сердце, – сказал я, сделав ударение на последнем слове. – Сильное и пылкое сердце.

Сын молча смотрел на меня. Потом вдруг вскочил на ноги.

– Ее сердце! Твой донор! У тебя теперь ее сердце! Женское! Это невероятно…

– Когда окажешься в гостиной, посмотри повнимательнее на небольшой портрет наддиваном. Я хочу рассказать тебе историю этой картины и историю Констанции. Кто знает, может, ты сможешь мне помочь. Придвинься ближе и слушай…

Матье лег рядом со мной. Когда я закончил свой долгий рассказ, он привстал на кровати. Мой сын был в восторге. Поразительная история! Нужно во что бы то ни стало сделать так, чтобы баронесса согласилась провести экспертизу портрета!

– И, если возможно, это надо сделать, пока я здесь, – сказал я.

Матье спрыгнул с постели. И только сейчас я заметил, что на нем нет очков, да и волосы подстрижены короче обычного. Вот почему мне показалось, что в нем что-то изменилось.

– Что скажешь? – спросил он. – Я сходил к парикмахеру, а окулист прописал мне контактные линзы.

«Куда подевался подросток-хиппи, которого я оставил в Париже?» – спросил я себя, разглядывая этого юного красавца-соблазнителя. Сын же широко улыбнулся и объявил, что отправляется на поиски картины Уччелло и баронессы.

И вышел из комнаты походкой Ричарда Гира из фильма «Американский жиголо».

Пандора Ландифер была рада принять под остроконечной крышей своего шале двух Бутаров вместо одного. Поразительное везение! Единственное, что омрачало картину, – первый годился ей во внуки, второй – в правнуки. Однако Пандора успокаивала себя, повторяя, что всегда предпочитала молодость. К черту плешивые головы и угасшую потенцию!

' Как только я смог встать с постели, хозяйка дома устроила праздничную трапезу в нашу честь. Извлеченная из недр шале серебряная посуда с фамильным гербом Ландиферов сверкала в свете свечей. Из замаскированных колонок звучала опера Моцарта. Баронесса вышла к ужину в черном брючном костюме и с золотыми кольцами «а-ля цыганка» в ушах. Она подвела морщинистые веки карандашом, отчего ее глаза стали похожи на кошачьи. Словом, выглядела она лет на двадцать моложе своего возраста.

Матье был с ней изысканно любезен и мягок. К каждому он находил правильный подход – черта, которую он точно не мог унаследовать от меня. «У этого парня большое будущее», – подумал я. Я годился его элегантностью, хорошими манерами. Он сумел окружить баронессу заботой, обращался к ней только по имени. «Не перегибает ли он палку?» – спросил я себя, в очередной раз удивляясь эрудиции сына. Раскрыв от удивления рот, я слушал, как Матье с апломбом искушенного меломана рассуждает о музыке Моцарта.

– Бесспорно, Вальтер, Хаскил и Шварцкопф великолепно интерпретируют его произведения. Но я, знаете ли, считаю, что к музыке Моцарта следует относиться с большим благоговением. Не кажется ли вам, Пандора, что она, прежде всего, похожа на жизнь? Одновременно веселая и грустная, оптимистичная и пессимистичная, животворная и разрушительная! Нельзя не принимать в расчет эту амбивалентность. Такова и жизнь. Мы легко соскальзываем от счастья к несчастью и обратно. Моцарт гениально отображает этот переход! Но некоторые мэтры классической музыки, дирижеры и солисты, под бременем своей блестящей репутации – увы! – об этом забыли.

Баронесса ловила каждое его слово. Время от времени она оборачивалась и интересовалась моим мнением, словно сравнивая меня с сыном. Матье приходил мне на выручку так искусно, что я ни разу не оказался в глупом положении. Он поощрял мое красноречие, переводил разговор на себя, когда чувствовал, что я вот-вот запнусь, щедро заполнял мои лакуны, способствуя тем самым реализации нашей, теперь уже совместной цели. В тот вечер я лег поздно, и во рту у меня пересохло от бесконечных разговоров.

На следующий день Матье отправился с баронессой на прогулку. Когда они вернулись, Пандора выглядела задумчивой, а у Матье в глазах плясали чертики.

Через несколько дней доктор Надельхоффер во время осмотра наконец-то скупо улыбнулся. Еще две недели, и я смогу отправиться в Париж – таково было его мнение. Но и там мне предстояло отдыхать, отдыхать и снова отдыхать. Матье торжествовал. Жозефина, которой я сообщил новость по телефону, тоже. И только Пандору известие о моем скором отъезде опечалило.

– Я буду по вас скучать, – сказала она мне.

Матье предстояло уехать на следующий день, чтобы вовремя сдать сессию. «Пандора согласилась провести экспертизу портрета?» – спросил я у него. У меня сложилось впечатление, что за время пребывания в «Ландифер» Матье своим очарованием заставил баронессу изменить мнение. Но сын так и не ответил мне на вопрос.