По-видимому, я несколько минут пролежала на полу без сознания, а, придя в себя, увидела мужа, лежащего рядом со мной лицом вниз в луже крови. Он решил, очевидно, что я рассталась с жизнью, и изо всех сил ударился головой о стоящий в комнате комод, нанеся себе ужасную рану.

Могу чистосердечно признаться, что ни в малейшей мере не была возмущена поступком мужа, я считала, что заслужила подобное обращение, хотя, конечно, смутно представляла себе, что он из-за меня претерпел. Я стала умолять его успокоиться и своими слабыми руками пыталась поднять его. Вырвавшись из моих объятий, он вскочил и, бросившись в кресло, исступленно выкрикнул: «Оставьте меня, Молли, прошу вас, оставьте меня! Я не хочу убить вас!» И тут он, не обинуясь, открыл мне… О, миссис Бут, неужели вы сами не догадываетесь?… Подлый развратник наградил меня скверной болезнью, а я заразила своего мужа. О, Господи, зачем я дожила до такого ужаса? Я не хочу, я до сих пор не могу с этим смириться! Я не могу себе этого простить. Сам Всевышний не простит меня!

От безмерного горя речь миссис Беннет сделалась невнятной, она забилась в припадке, так что испуганная Амелия стала громко звать на помощь. На ее крики прибежала служанка и, увидя хозяйку, которая корчилась в судорогах, тотчас завопила, что она умерла. Неожиданно в комнате появился представитель сильного пола – им оказался наш честный сержант, выражение лица которого свидетельствовало яснее ясного, что отважный воин даже более других перепуган случившимся.

Если подобного рода сцены читателю не в новинку, то он прекрасно знает, что в положенное время миссис Беннет сумела вновь обрести дар речи, коим воспользовалась прежде всего для того, чтобы выразить свое удивление по поводу присутствия сержанта, и недоуменно осведомилась, кто он такой.

Служанка, вообразив, что ее госпожа все еще находится в беспамятстве, ответила:

– Храни вас Бог, сударыня, да ведь это же мой господин. Силы небесные, видать рассудок совсем у моей хозяйки помутился, коли она даже вас, сударь, не узнает!

О чем в эту минуту думал Аткинсон, сказать не берусь; Замечу лишь, что выражение его лица было в этот момент не слишком глубокомысленным. Он дважды пытался было взять миссис Беннет за руку, но та поспешно ее вырывала и, поднявшись с кресла, объявила, что чувствует себя уже вполне сносно, а затем попросила Аткинсона и служанку удалиться. Те тотчас повиновались, причем у сержанта был при этом такой вид, словно он нуждался в утешении едва ли не более дамы, для помощи которой его призвали.

Существует прекрасное правило: либо доверять человеку всецело, либо вовсе ему не доверять, ибо тайну может нередко без всякого злого умысла выболтать тот, кто посвящен в нее лишь наполовину. Одно несомненно, что слова служанки породили в душе Амелии определенного свойства подозрения, которые отнюдь не были рассеяны поведением сержанта; проницательные читатели могут точно так же сделать на сей счет кое-какие предположения, в противном случае им придется повременить, пока мы сами ему в надлежащее время этого не растолкуем. А теперь мы возвратимся к истории миссис Беннет; после многочисленных извинений рассказчица перешла к материям, о коих речь пойдет в следующей главе.

– Вполне осознав, какой позор я навлекла на своего мужа, я упала к его ногам и, обнимая его колени, которые я омывала слезами, стала заклинать его терпеливо меня выслушать. Я сказала, что, если мои признания его не удовлетворят, я готова пасть жертвой его гнева. Я уверяла его и притом от чистого сердца, что, если он вздумает тотчас же собственными руками со мной расправиться, я страшилась бы только губительных последствий свершенной кары для него самого.

Немного успокоившись, мистер Беннет согласился выслушать меня до конца. И тогда я чистосердечно поведала ему обо всем случившемся. Он слушал меня с глубоким вниманием, а потом, тяжело вздохнув, воскликнул: «О, Молли, я верю каждому вашему слову. Вас склонили к этому обманом; вы неспособны на такую низость, на такую жестокость и неблагодарность». Возможно ли описать перемену, которая вдруг произошла с мужем? Он был так ласков, так нежен, так сокрушался о своем недавнем обращении со мной… Я не в силах говорить об этом… у меня снова начнется приступ… вы уж извините меня.

Амелия попросила собеседницу не касаться того, что вызывает у нее столь сильное волнение, и миссис Беннет продолжала:

– Мой муж, в отличие от меня нисколько не сомневавшийся в виновности миссис Эллисон, заявил, что ни на час не задержится в ее доме. Перед тем как отправиться на поиски нового семейного пристанища, он вручил мне все наличные деньги для расчета с хозяйкой, а на тот случай, если сумма окажется недостаточной, собрал всю нашу одежду, с тем чтобы я могла оставить ее в залог; уходя, он торжественно предупредил меня, что, если ему доведется столкнуться с миссис Эллисон, лицом к лицу, он за себя поручиться не может.

Навряд ли можно описать словами поведение этой изворотливой особы, до того была она со мной обходительна и великодушна. Она сказала, что гнев моего мужа ей вполне понятен и что ничего другого нельзя было и ожидать; конечно же, все на свете должны ее осудить… собственный дом стал ей теперь ненавистен почти так же как и нам, а к своему кузену она, если это только возможно, испытывает еще большее отвращение. Одежду нашу, разумеется, можно оставить на месте, но завтра же утром она непременно нам ее пришлет; она не допускает и мысли о том, чтобы присвоить чужое, а возврата ничтожного долга она согласна ждать сколько угодно; все же миссис Эллисон следует отдать должное: при всех своих пороках она не лишена и некоторой доброты.