Шрифт:
В оправдание Бут сказал (и это была чистейшая правда), что писал из тюрьмы дважды, хотя и не обмолвился ни словом о своем аресте, но поскольку письма он отсылал после девяти вечера, то малый, которому он доверился, предпочел, видимо, их сжечь, а двум пенсам [132] нашлось местечко в его собственном кармане или, вернее, в кармане содержателя ближайшего питейного заведения.
Что же касается рассказа Амелии, то он скорее возбудил нежели удовлетворил его любопытство. У него возникло подозрение, что кто-то видел его вместе с мисс Мэтьюз в тюрьме и по ошибке приписал ему убийство как преступление, которое с большей вероятностью мог совершить мужчина. Но определить этого человека Буту никак не удавалось. Он строил на этот счет всевозможные предположения, но в конце концов вынужден был смириться с мыслью, что не в силах доискаться до истины.
132
…двум пенсам… – Т. е., поскольку Бут отправлял письма после девяти часов вечера, он не мог воспользоваться услугами обычного посыльного из Главной почтовой конторы, располагавшейся на Ломбард-стрит, а прибег поэтому к услугам существовавшей с 1711 г. и соперничавшей с этим государственным учреждением Пенни-почтой, отправив письмо с ее посыльным; отправитель в таком случае авансом оплачивал доставку одним пенни за письмо (в пределах Лондона); если же письмо было адресовано в провинцию, тогда за доставку платил уже адресат, в зависимости от расстояния. Изображая ненадежность Пенни-почты, Филдинг явно хотел сделать приятное одному из руководителей почтового ведомства, своему покровителю и другу Ральфу Аллену (см. примеч. к Посвящению).
Два-три дня прошло без особых событий; к Буту все больше и больше возвращалась обычная его бодрость, и он уже почти обрел прежнюю свою жизнерадостность, когда полученное им нижеследующее письмо вновь возобновило его мучения:
«ДОРОГОЙ БИЛЛИ,
желая убедить Вас в том, что я самая здравомыслящая из всех женщин, я отдала Вас на целых три дня в полное и безраздельное обладание моей счастливой сопернице; однако я не в силах долее удержаться от того, чтобы не уведомить Вас, что я остановилась на Дин-Стрит, неподалеку от церкви, под вывеской Пеликан и Труба, [133] где и надеюсь увидеть Вас нынче же вечером.
Остаюсь, поверьте, мой дорогой Билли, из всех женщин на свете самой преданной Вам, страстно любящей и души в Вас не чающей
Ф. Мэтьюз».133
В Англии того времени такие вывески украшали не только вход в трактир, но и заменяли отсутствовавшую тогда нумерацию домов, которая была введена только в 1764 г.; вот почему в знаменитом журнале «Зритель» (1711–1712) можно прочесть следующие строки: «Наши улицы переполнены голубыми кабанами, черными лебедями и красными львами, не говоря уже о летающих поросятах и свиньях в доспехах» (№ 28).
Бут, вне себя от ярости, порвал письмо и бросил его в огонь, решив никогда больше не видеться с этой особой, разве только чтобы возвратить ей деньги, которые она ему одолжила, а это он вознамерился сделать при первой же возможности, поскольку возвратить их сейчас было не в его власти.
Это злополучное письмо вновь повергло Бута в прежнее состояние уныния, длившееся, впрочем, недолго, потому что вскоре он получил из провинции пакет, в котором обнаружил письмо от своего друга доктора Гаррисона:
«Лион, 21 января, н.с. [134]
СУДАРЬ,
хотя я и на пути домой, но все же берусь за перо, чтобы сообщить вам кое-какие полученные из Англии новости, которые доставляют мне немало беспокойства и относительно которых мне куда легче поделиться с Вами таким способом, нежели любым другим. Отвечая на Ваше последнее письмо, я, к сожалению, вынужден был неодобрительно отозваться о предпринятых Вами шагах, но тогда речь шла о вполне простительных ошибках. Способны ли Вы быть столь пристрастным к себе, чтобы по спокойном и здравом размышлении счесть таковыми и те проступки, о которых я собираюсь Вам сейчас сказать? Уверяю Вас, они представляются мне столь чудовищно безрассудными, что если бы я услыхал об этом от кого угодно, но только не от человека столь высоких нравственных правил, то счел бы все это выдумкой и отказался бы верить собственным ушам. Надеюсь, Вы уже догадываетесь, к чему я клоню, ибо, Боже сохрани, чтобы Ваше поведение могло предоставить Вам возможность гадать, о каком именно из вопиющих примеров слабодушия идет речь. Одним словом, Вы завели себе карету. Что мне придумать в Ваше оправдание, будь то для других или для себя самого? Сказать по правде, я не могу приискать Вам никакого оправдания; более того, я уверен, что Вы и сами не можете найти его для себя. А посему я должен быть с Вами предельно откровенен и искренен. Тщеславие всегда достойно презрения, но в соединении с бесчестностью оно становится постыдным и отвратительным. За чей счет Вы собираетесь содержать эту карету? Разве не целиком и полностью за чужой счет? И разве в конечном итоге не окажется, что за счет Вашей несчастной жены и детей? Ведь Вам прекрасно известно, что Вы уже два года как должны мне. Если бы я мог объяснить это какими-нибудь из ряда вон выходящими обстоятельствами, я бы никогда об этом не заговорил, однако я не потерплю, чтобы кто бы то ни было тратил мои деньги в угоду своему смехотворному и, должен сказать, преступному тщеславию. А посему надеюсь по прибытии своем убедиться, что Вы освободились либо от задолженности, либо от кареты. Позвольте попросить Вас серьезно поразмыслить над своими обстоятельствами и положением в жизни и не забывать, что они никоим образом не оправдывают и самых малых ненужных расходов. «Обычная бедность, – говорит мой любимый греческий историк, [135] – не считалась у мудрых афинян позорной, но в высшей степени позорной считалась бедность, которую человек навлек на себя своим неблагоразумием».
Передайте миссис Бут сердечный привет от меня и не сомневайтесь, что лишь очень веская причина могла бы вынудить меня с глубоким сожалением не считать себя более Вашим преданнейшим другом
Р. Гаррисоном».134
Т. е. нового стиля; большая часть европейских государств приняла грегорианский календарь (новый стиль) еще в 1582 г., тогда как Англия придерживалась нереформированного, юлианского календаря (старый стиль), по которому новый год начинался с 25 марта (это день праздника Благовещения) и различие между старым и новым стилями составляло в XVIII в. 11 дней. В Англии новый стиль был принят лишь в сентябре 1752 г. Как отмечает в своем комментарии Ф. Боуэрс, дата на письме, проставленная доктором Гаррисоном, – 21 января – не совсем сообразуется с временным планом повествования, поскольку Бут получил его в середине апреля по старому стилю.
135
Здесь Филдинг, судя по всему, имеет в виду Фукидида и его «Историю Пелопонесской войны» (см. примеч. III, 34), где в речи к афинянам при погребении афинских воинов Перикл в частности говорит: «…в бедности у нас не стыдно признаться, а постыднее не выбиваться из нее трудом» (II, 40). Пастор Гаррисон перефразировал это место.
В иное время это письмо огорчило бы Бута самым чувствительным образом, но теперь его мысли целиком были заняты отношениями с мисс Мэтьюз, – и, подобно человеку, страдающему от невыносимого приступа подагры, он был едва ли способен ощущать новую боль; напротив того, он даже извлек из полученного письма некоторую пользу, ибо оно послужило для Амелии объяснением его озабоченности, которая на самом деле была вызвана совсем другой причиной. Бедная обманутая женщина пыталась поэтому утешить его в том, что меньше всего его беспокоило. По словам Амелии, доктора Гаррисона явно ввели в заблуждение, и если бы он знал истинное положение вещей, то не стал бы, она уверена, так гневаться.
Выслушав мнение Амелии по этому поводу, Бут, казалось, воспрянувший духом от доводов жены, вышел прогуляться в парк, а Амелия осталась дома, готовить обед.
Как только Бут вышел, его маленький сын, которому не было и шести лет, спросил Амелию:
– Мамочка, что с нашим бедным папой? Почему у него такое выражение лица, будто он собирается заплакать? Он и вполовину не такой веселый, каким бывал в деревне.
– Ах, мой дорогой, – ответила Амелия, – твой папа просто немного задумчив; он скоро опять будет весел. – И с нежностью взглянув на своих детей, она расплакалась и воскликнула: – Господи, в чем провинились эти малютки? За что бессердечные люди пытаются обречь их на голодную смерть, лишая нас единственного друга? Ах, мой дорогой, твой отец разорен, и мы теперь погибли!
Увидев слезы матери, дети тоже расплакались и девочка воскликнула:
– Значит нашего бедного папу кто-то обидел? Неужели он кому-нибудь причинил зло?
– Нет-нет, моя родная, – сказала мать, – лучше его нет никого на свете, потому-то его так и ненавидят.
В ответ на эти слова сын, который был чрезвычайно смышлен для своих лет, спросил Амелию:
– Мама, как же это может быть? Ведь ты часто мне говорила, что, если я буду вести себя хорошо, все будут меня любить?
– Все хорошие люди, конечно, будут тебя любить, – подтвердила Амелия.
– Почему же они тогда не любят папу? – допытывался ребенок. – Ведь я знаю, какой он хороший.
– И они его любят, мой дорогой, – отвечала мать, – но плохих людей на свете больше, и они будут тебя ненавидеть за твою доброту.
– Почему же тогда, – воскликнул мальчик, – плохих людей любят чаще, чем хороших?
– Пусть тебя это не огорчает, мой дорогой, – успокоила Амелия его, – ведь любовь одного хорошего человека стоит больше, нежели любовь тысячи плохих людей. Но если бы даже и одного такого человека совсем не было на свете, ты все равно должен быть хорошим мальчиком, потому что на небесах есть Тот, Кто всегда будет тебя любить, а его любовь важнее для тебя любви всего человечества.