До сего времени тетушка ко мне благоволила, однако теперь ее отношение ко мне стало меняться. Воспользовавшись вскоре случаем, она дала мне понять, что ей не по средствам содержать меня, и поскольку прокормиться на проценты от оставленных мне отцом денег я не могу, то мне уже давно пора подумать о том, чтобы начать самостоятельную жизнь. При этом она добавила, что ничего глупее пожелания, чтобы я приискала себе какое-нибудь занятие, ее братец не мог и придумать: ведь я совершенно ни к чему не приучена, да и оставленная мне сумма слишком ничтожна, чтобы с ее помощью я могла найти себе сколько-нибудь приличное занятие; в итоге она выразила желание поскорее отправить меня к кому-нибудь в услужение и притом безотлагательно.

Совет тетушки был, возможно, вполне справедлив, и я ответила ей, что готова поступить так, как она мне велит, но что сейчас я очень скверно себя чувствую и прошу поэтому позволить мне остаться у нее до тех пор, пока я не получу причитающуюся мне долю наследства, а мне должны были выплатить ее только через год после смерти отца; я пообещала сразу же возместить все расходы на мое содержание, – на это предложение тетушка с готовностью согласилась.

А теперь, сударыня, – сказал миссис Беннет со вздохом, – мне предстоит рассказать вам о событиях, непосредственно приведших к тому ужасному несчастью в моей жизни, по причине которого я и осмелилась побеспокоить вас, – и вот сейчас так долго испытываю ваше терпение.

Как ни хотелось Амелии поскорее узнать суть дела, она любезно поспешила успокоить миссис Беннет, и та продолжала свой рассказ, как об этом повествуется в следующей главе.

Обязанности викария в приходе, где жила моя тетка, исполнял молодой человек лет двадцати четырех. Еще ребенком он остался сиротой без всяких средств к существованию, однако его дядя, добрейшей души человек, взял на себя расходы по его обучению в школе и университете. Поскольку предполагалось, что молодой человек примет впоследствии духовный сан, дядя, имевший двух дочерей и не слишком большое состояние, заранее уплатил необходимую сумму, чтобы приход, приносивший около двухсот фунтов в год, достался впоследствии племяннику. [204] Священнику этого прихода не исполнилось тогда и шестидесяти, и он, казалось, отличался крепким здоровьем, но неожиданно умер как раз после уплаты названных денег и задолго до того как его будущий преемник мог принять духовный сан, [205] так что приход, сужденный племяннику, дяде пришлось до времени передать другому священнику.

Не успев еще достичь того возраста, когда он мог быть рукоположен в священники, молодой человек потерял, к несчастью, своего дядю и единственного друга, который, считая, что он уже достаточно позаботился о своем племяннике, заплатив за приход, не видел необходимости выделить ему что-нибудь по завещанию; посему дядюшка распорядился разделить все свое состояние поровну между обеими дочерьми, которых, впрочем, будучи уже на смертном одре, просил помогать кузену деньгами, дабы тот в состоянии был продолжать обучение в университете до принятия им духовного сана.

Но, поскольку в завещании эта просьба никак не оговаривалась, обе девицы, получившие по две тысячи каждая, сочли возможным пренебречь последней волей отца; обе они очень цепко держались за свои деньги и к тому же ненавидели своего кузена за проявленную к нему отцом щедрость, а посему дали ему понять, что он уже и без того достаточно их ограбил.

Бедный молодой человек оказался в чрезвычайно затруднительном положении; ведь ему предстояло еще более года проучиться в университете, а между тем у него не было решительно никаких средств, чтобы как-то просуществовать это время.

В эти бедственные для него дни он встретил приятеля, по доброте сердечной одолжившего ему двадцать фунтов и взявшего взамен только долговую расписку на сумму в сорок фунтов, которые тот должен был выплатить в течение года после получения прихода – точнее, в течение года после принятия духовного сана.

И вот с этой-то крохотной суммой, добытой с таким трудом, бедняга ухитрился преодолеть все препятствия, пока не достиг надлежащего возраста, чтобы принять сан дьякона. Он обратился тогда к священнику, которому его дядя временно передал приход на упоминавшихся выше условиях, с просьбой подтвердить его право быть рукоположенным, [206] но, к крайнему его изумлению и унижению, тот ответил решительным отказом.

Юноша был, однако, подавлен не столько постигшим его в первые минуты разочарованием, сколько тем выводом, который он неизбежно должен был сделать: он не мог теперь надеяться на то, что человек, проявивший сугубое жестокосердие и отказавшийся подтвердить его право, соблаговолит вернуть ему выгодное место; и действительно, в самом скором времени сей достойный пастырь сказал ему без обиняков, что он слишком высоко ценит благодеяния, оказанные ему дядей молодого человека, чтобы поступиться ими ради кого бы то ни было; мало того, он еще прикинулся, будто испытывает угрызения совести, и сказал, что если он и давал какие-нибудь необдуманные обещания, которые сам теперь уже и не помнит, то они были безнравственные и не имеют теперь никакой силы; он же рассматривает себя как человека, связанного с этим приходом словно узами брака, расторгнуть которые было бы с его стороны таким же грехом, как бросить жену.

Бедному молодому человеку не оставалось ничего иного, как пуститься в поиски другого места, где он мог бы быть рукоположен, и в конце концов ему предоставил такую возможность священник прихода, в котором жила моя тетка.

Очень скоро между ними завязалось довольно близкое знакомство, поскольку тетушка моя весьма благосклонно относилась к духовным лицам и нередко повторяла, что в сельской глуши только с этими людьми можно о чем-нибудь побеседовать.

Впервые они встретились на крестинах, где тетушка была крестной матерью. Она тут же не преминула выставить напоказ все свои скудные познания, чтобы пленить ими мистера Беннета (вы, я думаю, сударыня, уже успели догадаться, что его звали именно так), и, прощаясь с ним, настоятельно приглашала его к себе в гости.