«Помню: я употребил выражение: «Мы еще вам покажем кузькину мать!» Имелся в виде «показ кузькиной матери» в вопросах экономики, культуры, социально-политического развития наших стран. Тот опешил. А спустя какое-то время снова взял слово: «Выступая здесь, господин Хрущев употребил выражение, которое мне перевели. Я перелистал много словарей, но так и не смог разобраться, что это значит?»

Как оказалось, ему перевели: «мать Кузьмы», поэтому филиппинец не мог понять, что же Хрущев имел в виду.

Затем в ходе обсуждения вопроса о колониях Хрущев, взяв слово для реплики, обрушился на режим Франко. В ответ последовала реплика испанца. Сразу же советская делегация и представители других социалистических стран стали шуметь и стучать. «Я решил поддать жару, — вспоминал Хрущев, — снял башмак и начал стучать по пюпитру, да так, чтобы было погромче. Это вызвало бурную реакцию у журналистов и фотографов».

В советской прессе об этом инциденте ничего, естественно, не сообщалось. Позднее его стали подавать как пример «классовой дипломатии». Алексей Аджубей, выступая на XXII съезде КПСС, очень красочно и остроумно описывал инцидент с башмаком и прочие «дипломатические» приемы своего могущественного тестя, вызывая смех и бурные аплодисменты делегатов съезда: — Может, это и шокировало дипломатических дам западного мира, но просто здорово было, когда товарищ Хрущев однажды, во время одной из провокационных речей, которую произносил западный дипломат, снял ботинок и начал стучать им по столу. Всем сразу стало ясно — мы решительно против, мы не хотим слушать такие речи! Причем Никита Сергеевич Хрущев ботинок положил таким образом (впереди нашей делегации сидела делегация фашистской Испании), что носок ботинка почти упирался в шею франкистского министра иностранных дел, но не полностью. В данном случае была проявлена дипломатическая гибкость.

Однако на Западе в открытую издевались над бездарной «башмачной дипломатией» Хрущева, его необузданностью, некомпетентностью и импульсивностью. И хотя эксцентричный поступок советского лидера не противоречил протоколу ООН, а Генеральный секретарь Хаммаршельд даже не сделал ему замечания, инцидент этот вписывался в общее русло хрущевской дипломатии. Звено цеплялось за звено, поступок за поступок, слово за слово — и формировался имидж «коммуниста номер один», возомнившего себя великим дипломатом. Историк Анатолий Пономарев пишет:

«Хрущев был непревзойденным мастером создания (буквально на ровном месте) кризисных ситуаций, выбираясь из которых, выдавал себя чуть ли не за спасителя рода человеческого. Натура увлекающаяся, упрямая, пренебрегавшая опытом традиционной дипломатии, он зачастую сам загонял себя в угол, когда, наоборот, можно было получить дополнительные очки».

Несомненно, одно из основных решений XXII съезда партии (17–31 октября 1961 года) — вынос гроба с набальзамированной мумией Сталина из Мавзолея. Причем, если исходить из хода работы съезда, вопросов, которые на нем обсуждались с 17 по 27 октября включительно, решение это представляется несколько неожиданным и слабо мотивированным. Сравнительно немного говорил о культе личности Сталина Хрущев, выступая с отчетным докладом ЦК. Главный удар наносился по «антипартийной группе» Маленкова, Молотова, Кагановича. Вечером 27 октября Хрущев выступил с заключительным словом по итогам обсуждения отчетного доклада ЦК и Программы КПСС. О Сталине он только упомянул, да и то лишь в связи с выпадом в адрес албанского руководства. Правда, достаточно подробно остановился на неясных вопросах, связанных с обстоятельствами убийства Сергея Мироновича Кирова в 1934 году.

И вдруг на следующий день, едва возобновилась работа съезда, И. Спиридонов, первый секретарь Ленинградского областного Комитета партии, попросив слово вне очереди, выдвинул предложение убрать «тело тов. Сталина» из Мавзолея. Обращает на себя внимание эта запись в стенограмме: «тов. Сталина», поскольку у всех других выступающих фигурирует просто «Сталин», без всяких «товарищей». Предложение было встречено бурными аплодисментами присутствующих. После него выступили П. Демичев (Москва), Г. Джавахишвили (Грузия), Д. Лазуркина (ветеран партии), Н. Подгорный (Украина). Все они поддержали предложение ленинградцев о выносе тела Сталина из Мавзолея.

Ленинградка Лазуркина, член партии с 1902 года, работавшая когда-то с Лениным, в 1937 году арестованная и семнадцать лет проведшая в лагерях, говорила:

— Я считаю, что нашему прекрасному Владимиру Ильичу, самому человечному человеку, нельзя быть рядом с тем, кто хотя и имел заслуги в прошлом, до 1934 года, но рядом с Лениным быть не может.

— Правильно! — бросил из Президиума Хрущев реплику. И зал сразу взорвался бурными аплодисментами.

— Я всегда в сердце ношу Ильича, — продолжала Лазуркина. — Вчера я советовалась с Ильичем, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: «Мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии».

В огромном помещении недавно построенного на территории древнего Кремля Дворца съездов словно витали два призрака — Ленина и Сталина. Мифологическое коллективное сознание, в едином порыве объединившее пять тысяч делегатов съезда, отныне направлялось уже какими-то ирреальными мотивами и устремлениями. На время были отложены все сложные проблемы, раздиравшие общество. Мощный идеологический посыл, инициированный, безусловно, самим Хрущевым, овладев этой человеческой массой, стал материальной силой, взорвавшей мертвое мистическое пространство Мавзолея. И труп Сталина этим порывом был сметен из «революционного Пантеона».