Ёся и его команда не состояли ни в какой политической партии. Что было объяснимо, если вспомнить, в какой глуши они жили. Объяснимо, но обидно. Ёся жаждал наладить связь с коммунистами. Ему хотелось превратить группу в действующую ячейку, готовую участвовать в революции, которая, как он был уверен, вот-вот вспыхнет. И главной путеводной звездой был для него образ Троцкого.

Ёся знал о Троцком все. Знал, что его настоящее имя — Лев Давыдович Бронштейн, что учился он в Одессе — выходит, совсем рядом, — что был связан с Лениным, что писал статьи и книги. Ёся никогда не видел Троцкого, ведь тот уже несколько лет жил в изгнании, но мечтал когда-нибудь с ним встретиться. На самом деле он спал и видел, как бы стать соратником великого лидера.

Мышонок спал и видел то же самое. Да, он тоже хотел стать коммунистом, он тоже хотел сражаться бок о бок с Троцким в том последнем и решительном бою, о котором написано в гимне «Интернационал» (друзья знали только слова этой песни: они ее никогда не слышали, так что музыку приходилось домысливать самим), в бою за будущее человечества. Имя Троцкого к тому времени уже стало легендарным везде, включая Черновицкое. Все знали, что это вождь революционеров и что он собирается свергнуть правительство. Одних это пугало, других, наоборот, обнадеживало («Если дело с революцией выгорит, Троцкий неплохо устроится»). Для Мышонка речь шла совершенно не об этом. Речь шла о Революции с большой буквы Р, речь шла о том, чтобы изменить мир. И Мышонок мечтал оказаться в авангарде этого процесса. Он делился своими мечтами с Ёсей, который, однако, выслушивал его излияния с подозрительной сдержанностью. Не знаю, созрел ли ты для этого, говорил он.

Созрел ли? А что это значит? Мышонок считал себя достаточно взрослым, чтобы участвовать в революции; к тому же скоро царское правительство должно было призвать его на воинскую службу, и перспектива эта вызывала у Мышонка отвращение. Лучше умереть, чем служить ненавистному режиму. Слова, слова, ронял Ёся и добавлял: мало говорить, товарищ, надо действовать. Как действовать, спрашивал Мышонок. Увидишь, загадочно изрекал Ёся.

В один прекрасный день он исчез. Пропал, никого не предупредив. Родители ударились в панику, односельчане не знали, что и думать. Боялись, что его похитили бандиты и — мало ли, — может, и убили. В те суровые времена такое случалось нередко. Мышонок между тем был уверен, что таинственное исчезновение Ёси как-то связано с делом революции.

Так и оказалось. Ёся вернулся две недели спустя. Родителям что-то наплел, сказал, что ездил в соседнее местечко в гости к друзьям, но, когда Мышонок приступил к нему с настойчивыми расспросами, не смог сдержаться и признался, сверкая глазами и с дрожью в голосе:

— Я был у Троцкого.

Первой реакцией Мышонка было изумление. Потом изумление сменилось завистью, безграничной, пожирающей завистью, завистью, от которой он впал в тоску и которую не смог скрыть. С болью в сердце слушал он рассказ своего друга, рассказ о настоящей одиссее. Ёся все задумал сам, ни с кем не посоветовавшись. Он отправился к Троцкому в Париж, в сам Париж, в Город Света, подмостки, на которых разворачивалась драма Революции 1789 года, в город, повидавший столько славных сражений, в центр интеллектуальной жизни Европы. Троцкий, изгнанник, преследуемый полицией нескольких европейских стран, приехал туда в поисках единомышленников. Ёся, зная об этом, отправился в Одессу, где пробрался — тайком, конечно, — на корабль, идущий в Марсель; в Марселе сел на поезд до Парижа. Там наконец, с помощью одного родственника, он нашел Троцкого, который принял его в маленькой квартирке в одном из предместий, где устроил себе штаб. Ёся, волнуясь, поведал о впечатлении, которое произвел на него Троцкий: маленький, худощавый, растрепанный, с бородкой и пронизывающим взором:

— Он спросил, чего я хочу, я ответил: товарищ Троцкий, я вами восхищаюсь, я прочел все, что вы написали, хочу быть коммунистом, бороться вместе с вами.

— А он?

— Он меня выслушал и ничего не сказал. Смотрел несколько минут молча. А потом задал очень странный вопрос. Спросил, почему бы мне не стать раввином: хорошая, мол, профессия, как раз для тех, кто любит читать, учиться…

— Как это? — Мышонок ничего не понимал. Великий революционер предлагал Ёсе стать раввином? Ёся покровительственно улыбнулся.

— На самом деле он меня испытывал, проверял, насколько я предан революции. И я испытание выдержал. Я ответил, что религия — опиум для народа, что мой долг бороться за освобождение трудящихся, что я за революцию, которую он вместе с Лениным готовит. Ему мой ответ понравился, но он сказал, что слов — мало, надо оценить, каков я в деле. Мне только этого и надо, сказал я, дайте задание, товарищ Троцкий, и я его выполню, даже ценой жизни, если придется.

Он на секунду умолк. Потом поднял на Мышонка полные слез глаза.

— И он дал мне задание, Беньямин. Троцкий дал мне особое задание. Далеко отсюда — в Праге. Если у меня все получится, меня примут в Партию. Он обещал. Думаю, я даже займу важный пост.

Что за задание, Ёся рассказать не мог. Как ни уговаривал его Мышонок, друг оставался неколебим. Это секретное задание, повторял он, о нем никому нельзя рассказывать. Даже друзьям.

— Но в результате всем нам будет польза, — добавил он в утешение. — Я ведь не забыл о нашей группе, Беньямин. Первым делом я создам партийную ячейку здесь, в Черновицком. У меня уже и название готово: ячейка имени Льва Троцкого.

Ячейке имени Льва Троцкого возникнуть было не суждено. Через два дня после этого разговора Ёся заболел. Тяжело заболел: жар, рвота, даже бред временами. Бедные родители не знали, что делать. Выписали доктора из Одессы, для чего пришлось расстаться со всеми сбережениями, но толку никакого: доктор даже диагноза не смог поставить, но прогноз по его мнению был самый мрачный. Он велел родным готовиться к худшему.

В тот же вечер Ёся попросил, чтобы к нему привели Мышонка. Когда друг вошел в комнату, больной велел всем выйти: нам надо остаться одним, сказал он, задыхаясь. Озадаченные и печальные, родители и родственники удалились.