– Не знаю, – растерянно пожала плечами Светлана. – Но я сколько себя помнила, знала, что я та девочка – Лошадкина Мария. Может, это результат удара головой в аварии? Ну, ты же говорил об этом. Помнишь?

– Мистика какая-то. – Грачёв чувствовал, что чем больше расспрашивает и пытается найти логический ответ на ряд вопросов, так сразу же оказывается в тупике.

Его блестящие аналитические способности, неоднократно приносившие ему результат в нелёгком разыскном деле, здесь, словно морские волны, каждый раз разбивались о непонятную непреодолимую преграду.

«Как можно вспомнить то, чего никогда не знала и не могла знать? Следователь сразу выдаст версию, что она разговорила старую женщину, узнала её тайну и воспользовалась, назвавшись потерянной дочерью! Чистое мошенничество!»

— А эта твоя работа в «Ангеле»? – вспомнил Грачёв о словах Митрофановны. – На тебя дали показания ещё несколько пожилых людей. Что ты под предлогом оплаты коммунальных услуг склоняла доверчивых стариков к оформлению генеральных доверенностей, а потом их квартиры оказывались проданными.

– Но ведь я за ними ухаживала, и это мне было необходимо, – возразила жена. – У нас в «Ангеле» был такой комплекс услуг, чтобы старикам самим не просиживать в сберкассе. Половина из них ведь неходячие.

– В «Ангеле»? Так ведь там сказали, что ты у них никогда не работала, – напомнил ей Егор. – Поэтому обвинение рассматривает тебя в качестве главного и единственного подозреваемого.

– Не знаю, что произошло на работе и почему от меня там отказались, – погрустнела Светлана. – Они просто не хотят впутываться в мою историю. Боятся!

– А что с квартирой мамы? – задал важный вопрос Егор. – Ты же брала доверенность?

– Это мой секрет, – кокетливо улыбнулась жена. – Мне адвокат разъяснил права. Так что ты не старайся у меня это выведать. Ничего не получится, господин полицейский.

– Бывший. – Егор только и успел уточнить свой настоящий статус, реагируя на такое обращение, как сотрудник следственной тюрьмы заявил о том, что время их свидания закончилось.

– Дочка всё плачет, хочет тебя увидеть, – прощаясь, передал ей Грачёв, – в следующий раз, может, с ней пустят.

– Передай Насте, что я скоро к ней приду, – уверенно произнесла Светлана и добавила: – Очень скоро!

Зинаида Фёдоровна спала, но сквозь сон слышала, что происходит в доме. Наверное, её состояние можно было бы назвать дремотой, если бы не какой-то тревожный сон, от которого учащённо билось сердце. Сам сон был фрагментарен и состоял из каких-то маленьких клипов, смонтированных в нарушение всех правил логики, и поэтому было непонятно, что ей снится. Решётки на окнах, полиция, идущая стройными рядами в церковь, судья в мантии, держащая в руке молоток для отбивки мяса, которым с остервенением стучит по руке адвоката, подающего жалобу. Лицо врача в марлевой повязке, склонившееся над ней, – это единственное, что было ей узнаваемо, так как этот отрывок снился ей постоянно на протяжении многих лет. И ещё позвякивание инструментов в металлическом лотке, как на приёме у стоматолога, когда он меняет свёрла. Она всегда боялась зубной боли, и поэтому характерное звучание медицинских инструментов было для неё настоящим кошмаром. Ей снилось, что она лежит в больничной палате, наполненной разноголосием медицинской жизни. Где-то было слышно звучание радиоточки, звуки гремящей посуды говорили, что в палатах идёт раздача еды.

«Нет, это Митрофановна в кухне наводит порядок», – промелькнуло в голове, отчего Царькова чуть не проснулась.

Однако ей хотелось досмотреть и разгадать свой сон. Сложить пазлы в своём подсознании. Поэтому она усилием воли остановила пробивающийся поток мыслей и снова погрузилась в объятия Морфея. Теперь она увидела дочку, входящую к ней в палату и присевшую рядом с её кроватью. А она спала! Ей захотелось крикнуть себе, той, в больнице, чтобы просыпалась, но у неё это не получилось. И тут рука Марии легла на её руку. Та, в палате, продолжала спать.

«Что это? Тепло? Я чувствую тепло руки дочери? Но как это возможно, ведь я сплю, а чувствую словно наяву. Вот опять! Лёгкое, ласковое поглаживание! И что мне делать? Проснуться – значит не увидеть приятный сон, а спать с таким ощущением невозможно».

Мозговая деятельность, анализирующая тактильные ощущения, выбросила её из сна. Исчезли больничка и сопутствующая атмосфера, но, как ни странно, осталось тепло руки дочери. Царькова, медленно растягивая удовольствие от этого последнего приятного ощущения близости с дочерью, стала открывать веки. Сквозь щёлки света вырисовался силуэт Марии, которая сидела рядом с ней, держа её за руку. На кухне были слышны радио и стук гремящей посуды.

«Вот это да, из одного сна перелетела в другой с такими неповторимыми ощущениями! Словно сейчас всё происходит в реальности».

— Ты мне снишься? – пошевелила языком Зинаида Фёдоровна. Ей всегда было трудно начинать говорить со сна.

«Связки словно неживые, и во рту пересохло. Удивительно, словно я и впрямь проснулась. А как хорошо было бы открыть глаза от прикосновения дочери наяву. А не от той, которая сейчас под арестом, а мне только лишь снится».