К счастью, можно прийти к заключению, ибо уверенность математическая и уверенность нравственная имеют совершенно различные требования.

Предположим, что мне надо поставить на карту мою честь, мою жизнь, и все, что у меня есть дорогого на свете.

Конечно, у меня не будет математической уверенности в том, что на сто случаев шестерка червей не выйдет сто раз подряд. Математически и даже практически такая комбинация возможна; а между тем я охотно готов заложить честь свою, жизнь, состояние, отечество — все, что мне дорого, — против вероятности, что шестерка червей выйдет сто раз подряд.

Нет даже надобности доводить число опытов до сотни. Если даже я десять раз кряду вытащу шестерку червей, то не скажу: «Какой странный случай!», а предположу нечто другое, ибо случай не дает такой удивительной последовательности; скорее я предположу, что тут присутствует какая-нибудь причина, мне неизвестная, и что благодаря ей вынулась десять раз подряд одна и та же карта. Я буду в этом так уверен, что буду доискиваться до этой причины, рассмотрю, все ли карты одинакового крапа, не подшутил ли надо мной какой-нибудь фокусник, состоит ли, наконец, колода из различных карт, а не исключительно из одних шестерок червей.

Возьмем даже большую вероятность, например, вероятность вынуть одну и ту же карту два раза подряд. Это вероятность все еще очень слабая — 1 на 2704. Если б пари соизмерялось математически, то можно было бы заложить один франк против 2704, что не вынется из одной колоды два раза кряду одна и та же карта.

В действительности, в нашей повседневной жизни нашими поступками, нашими убеждениями и решениями руководят вероятности еще гораздо слабее этой вероятности, равняющейся 1/2704. Человек тридцати пяти лет, здоровый и не находящийся в какой-либо особенной опасности, подвергается риску 1 на 100 умереть до конца года и риску 1 на 3000 — умереть через две недели. Кто же из нас, однако, не считает себя почти что уверенным в том, что проживет еще две недели? Если сопоставить шансы на жизнь с выниманием карты из колоды, то выходит, что вероятность вынуть четыре раза подряд одну и ту же карту почти равняется вероятности для человека прожить еще хоть один час, притом для человека тридцатипятилетнего, вполне здорового и не подвергающегося никакой особенной опасности. Математически никто не может быть уверен, что он проживет еще один час, но нравственно в том имеешь почти полнейшую уверенность.

Возьмем еще для примера присяжных, которым надлежит присудить обвиняемого к смертной казни. Помимо редких исключений, они не бывают совершенно уверены в виновности субъекта; как ни слаба вероятность его невиновности, все же она почти всего более 1/2704. Такая масса побочных обстоятельств могла повлиять на исход дела! Может быть, в деле были лжесвидетели? Или свидетели ошибались? Искренно ли было признание обвиняемого? Кто знает, не было ли тут каких-нибудь махинаций? Словом, есть пропасть неведомых данных, уничтожающих всякую математическую уверенность и оставляющих уверенность лишь нравственную.

Итак, нами никогда не руководит уверенность математическая. Постоянно, даже в случаях самых несомненных, нами руководит уверенность нравственная. Ее нам достаточно, другого мы ничего не требуем для наших действий. Даже ученый, производящий опыты материальные, по-видимому, безукоризненно, должен дать себе отчет, что для него нет уверенности математической; всюду впутываются бесчисленные неизвестные и отнимают характер той безусловной уверенности, какую может дать только математика.

Теперь остается только узнать, правы ли мы, довольствуясь этими вероятностями, положим, сильными, но все же еще очень далекими от уверенности.

Неужели мы так легкомысленны, неосторожны? И можем ли мы заключать, как это делается сплошь и рядом, что проживем на свете больше часа, что на железной дороге не будем раздавлены, что обвиняемый, уличенный всеми свидетелями, невиновен, и т. п.?

Это кажется очевидным. Невозможно было бы жить на свете, если бы приходилось считаться только с уверенностью. На свете ни в чем нет уверенности; все только приблизительно, и мы правы, поступая так, потому что опыт почти всегда оправдывает наши притязания.

Вот что говорит по этому поводу Ш. Рише: «Мы не имеем право требовать от психических явлений более сильной степени вероятности, чем от других наук, а при вероятности немного большей одной тысячной уже получается доказательство достаточно точное.

Такое огромное количество фактов не поддается объяснению иначе, как с помощью телепатии, так что приходится допустить психическое действие на расстоянии. Какое дело до теории! Факт является, по-моему, доказанным и положительно доказанным».

На основании общей сложности телепатических наблюдений вычислено, что вероятность случаев явлений умирающих равняется нескольким миллионам против одного, при условии, что совпадение явления со смертью приходится не совсем точно, а в промежуток времени более часа, и что нет никакой причины предполагать, чтобы данному лицу угрожала смертельная опасность.

[Исследование, предпринятое Лондонским психическим обществом, привело к следующим результатам: на 248 лиц наблюдался лишь один случай зрительной галлюцинации. Доискиваясь вероятности нечаянного совпадения между смертью А и галлюцинацией субъекта В, пришли к следующему результату: