— Насмехаетесь? — забросил он крючок.

Мищук сделал очередной глоток спирта. Чертова икота!..

— Нет. Довоенный полицейский? Тогда всего лишь поможешь нам решить загадку этих смертей.

— А мои коллеги?

Мищук презрительно махнул рукой.

— Коллег отвезут на джипе. То есть, солдаты. Но только не в УБ, а в милицию. Ничего страшного с ними не случится.

Тут уже решил включиться Васяк.

— Именно! А мы поедем на этой краденой машине.

Мищук задумчиво покачал головой.

— А кто-нибудь здесь умеет водить эту таратайку?

— Я умею, — сказал Борович.

— Тогда еще лучше. — Мищук встал и поднял правую руку. — Клянись. Повторяй за мной: «Я буду служить Польской Народной Республике»…

— В заднице я видал народную республику!

Мищук долгое время не отзывался, потому что удерживал дыхание, пытаясь победить икоту.

— Не строй из себя политического, а не то УБ заберет. Польшу же ты в заднице не видел?

— Нет.

Мищук хлопнул Васяка по спине.

— Видишь. Присягнул.

— Ну… — согласился тот. — Да. Только как-то с ленцой.

— А ты по воскресеньям с ленцой в костел ходишь? Ага, прямо пыль столбом, ты, коммунист.

— Ну, так он же задницей присягал.

— Ну да, а ты перед партийной комиссией клялся Маткой Боской Ченстоховской?

— Вообще-то, факт, партия и задница — оно приблизительно то же самое. Ты прав.

Мищук подошел к Боровичу, отдал ему свой шмайсер и две обоймы.

— У тебя в партизанах какое звание было?

— Поручик.

— Значит так, сейчас ты поручик Славомир Борович из Гражданской Милиции. Ты только помоги нам разобраться с этим делом…

Времени было тринадцать часов тринадцать минут.

Сташевский разбудил Мариолу, которая пришла с работы усталая, в связи с чем устроила себе пересып на диване. Он принес ноутбук со сканами романа, который он изучал уже несколько дней.

— Послушай-ка, — показал он ей фрагмент. — Погляди, что он написал на сто тринадцатой странице.

Девушка, ничего не понимая, терла глаза.

— Что?

— Он пишет, что шел тринадцатого мая по улице Лацярской. Вооруженный до зубов, потому что уже начало чего-то мерещиться. У него был пистолет, револьвер, запасные обоймы, пуленепробиваемый жилет из кевлара. А сверху — маскировочная куртка из гортекса.

— В мае? — зевнула Мариола. — Тогда он должен был ужасно вспотеть.

— Именно. Он все так и описывает. Но…

— Но? — Все еще в бессознательном состоянии, она включила телевизор. Тринадцатый канал. Пощелкала по другим, но ничего интересного не нашла. Вместо этого включила радио. Автомат включил тринадцатый канал. Там передавали воспоминания о военном положении, введенном тринадцатого декабря. Тогда она переключилась на какую-то станцию со спокойной музыкой.

— И что там случилось?

— Одна странная вещь. К этому времени он в панике уже перезарядил свой «Хеклер-энд-Кох», снял с предохранителя…

— Это же, кажется, незаконно.

— Неважно. Он был в состоянии паники. И вдруг…

— Что случилось? — Мариола поднялась с дивана, показывая свой шикарный бюст.

— Сбоку подошел какой-то мальчишка. — Пальцы Сташевского умело стучали по клавишам, чтобы показать соответствующие фрагменты текста. — На нем была псевдо-американская рубашка для игры в бейсбол с номером тринадцать. И он сказал… — Славек никак не мог перемотать текст скроллингом на соответствующий фрагмент, потому что сто тринадцатая страница никак не хотела меняться. Но, в конце концов, нашел. — Мальчик сказал: «Тот, кто надевает маску злого, может быть тем, добрым».

— Ну, и что это значит?

— Как раз и не знаю. Потом он вернулся домой, отказавшись от цели похода. Приложил ствол себе к виску, но к счастью, рядом находилась крупная и сильная женщина. Она вырвала оружие у него из рук.

— К чему ты все это ведешь?

— Проверь, какая программа выставлена на нашей стиральной машинке.

Мариола поднялась, злая, но в то же время и сонная. Под нос она возмущалась всеми этими глупостями, дурной работой, а особенно — Славеком. Вчера они же сами остановили стиральную машинку, чтобы ее работа не мешала им спать. Теперь же ей вспомнилось, что нужно включить ее по-новой. Глянула на регулятор. Полные груди покачивались при каждом движении.

— Программатор стоит на тринадцатом режиме, — сообщила она.

— Вот видишь? — Сташевский закурил. — Не слишком ли много этих чертовых дюжин?

— Вижу, что ты совсем уже с катушек съехал! А, может, твоя сигарета, которую ты шмалишь, тоже тринадцатая в пачке?

Сташевский покачал головой.

— Не знаю. — Он бросил ей пачку. — Пересчитай, сколько осталось.

Мариола считала кончиком пальца, касаясь каждого фильтра. Потом подняла глаза.

— Семь. — Взгляд был удивленным. — О, курва!