В эту ночь всё стойбище веселилось долго, и огненные люди уснули поздно, и спали они крепко и спокойно, уверенные в дружелюбии иноверцев, которым так понравилось мельгытангское камлание «хоровод».

Сон или не сон?

Каково же было удивление Лёши, когда вместо полноводной Сухой протоки нашему взору наконец открылся… хилый ручеёк. Хотя по всему видно: совсем недавно тут была большая вода! В желтых лужицах серебрились рыбьи спинки, да и само русло ещё влажное…

Поскольку открывшуюся картину мне не с чем было сравнить – раньше я никогда не бывал на Сухой протоке, то я стоял с довольно равнодушным видом и думал только о том, что теперь нас, пожалуй, будет не так-то просто найти: если поисковая лодка придёт в эти места и мужики вместо протоки обнаружат ручеёк, то они, чего доброго, попросту повернут обратно или, в лучшем случае, попробуют дойти до Старого посёлка.

Я чувствовал себя неважно – и от того, что простудился, и от многочасового перехода, и от однообразной пищи: рыба, корешки, кипяток с мхом и кипреем. Лёша советовал не брезговать – есть сырые рыбьи хребтины для повышения тонуса. Он даже хотел поставить силки на куропаток, чтобы хоть как-то разнообразить наш рацион. Но я воспротивился: эти симпатичные, юркие птицы мне нравились живыми; к тому же, в это время года куропатки нянчились со своими выводками, пестовали их, учили жить и было бы грешно оставить деток беспризорными.

– Малохольный, – только и сказал Лёша в ответ.

Ну и пусть!

На выводки куропаток мы наталкивались довольно часто. Ртенцы затаивались в траве, и начинали улепётыватьт только тогда, когда мы подходили к ним слишком близко. Кстати, можно пройти совсем рядом с куропаткой и не заметить её: настолько оперение этой птицы сливается с землёй.

– Отдохнем, – сжалился Лёша. – Ты весь взмок.

Я сел на рюкзак и тут увидел у своей правой ноги крошечное растеньице в ажурных листиках. Над ними покачивался стебелёк с пунцово-красным цветком. Его сросшиеся лепестки напоминали сердце, пронзённое стрелой – эдаким шпоровидным отростком. Да это же «бродяжка»! Это растение не выносит соседства с густыми травами и всегда выбирает для жительства чаще всего склоны сопочек и холмов. Нередко её засыпает песком, щебнем, но «бродяжка» живуча – удлиняет свои корневища и высовывается из-под обвала где-нибудь поодаль как ни в чём не бывало.

Эта травка дружит с ветром – он разносит её семена на большие расстояния, и селится «бродяжка» в самых пустынных, казалось бы, вовсе не пригодных для жизни местах, и всегда она любит одиночество и не очень-то цепляется за своё место: не в пример другим травам ей нравится вольная жизнь путешественника. А по-научному, кстати, её так и зовут – дицентра бродяжная.

Почти рядом с «бродяжкой», вызывая её неудовольствие, покачивалась какая-то травинка с мелкими голубыми цветками. Я уставился на неё. Наверное, очень тупо уставился: мне не хотелось двигаться, голова гудела, и перед глазами плыла длинная розовая нитка. Кашель больно отдавал в лопатки.

– Ты посиди, – сказал Лёша, – а я залезу на сопку, погляжу: может, протока пересохла только наполовину. И такое бывает.

Я молча кивнул. Мне было неловко: так некстати расклеился. У моих ног тихонечко вздрагивало на ветру пурпурное сердечко, и раскачивался голубой цветок, и разноцветная нитка сплеталась в клубок и снова разматывалась. Смотрел-смотрел я на них и незаметно задремал. И привиделось мне, будто бы крепкая, дочерна загорелая рука тронула за плечо. Поднял голову и увидел кряжистого бородатого мужика в тусклой кольчуге. Он глядел на меня насмешливыми тёмными глазами.

– Сиднем сидишь, – проговорил он наконец. – Пошто сидишь? Поздорову ли?

– Так себе…

– Знамо дело! – пробормотал мужик и вздохнул. – А навроде ты как Анкудиновских кровей-то?

– Ну да, фамилию вы угадали…

– На Тимошку Анкудинова малость смахиваешь, – сказал мужик, но тут же засомневался: Он, конечно, сродственник нам, но ты, похоже, не от него, самозванца, пошел…

– Не знаю я никакого Тимошку!

– Ой ли? – усмехнулся в усы мужик. – Знатный был проходимец. Ох, покуролесил на своем веку…

– Это тот Анкудинов, который себя выдавал за сына царя Василия Шуйского? – вспомнил я кое-что из прочитанного по истории. – Да его же четвертовали, и никаких наследников не осталось…

– Что с вас, нынешних, взять? – покачал головой мужик. – Не помните вы ни истории, ни своих пращуров. Остался у Тимошки-то сын. Но не о нём речь… Вот, может, ты от меня пошёл. Обличьем схож, а силой, видать, Бог малость обидел…

Кольнуло сердце: не с тем ли самым Анкудиновым разговариваю, следы которого затерялись в столетиях? Фантастика и блажь!

– Ты вот что, – сказал мужик. – Давай-ка нарви веток стланика да пропарься ими – первейшее средство! Тундра смекалистому человеку – и лекарь, и аптекарь…

И, не оглядываясь, он решительно пошёл прочь.

Про ветки стланика я, конечно, Лёше сказал. Только о сне промолчал: глупо придавать снам большое значение.

Лёша принёс охапку смолистых веток, доверху набил ими единственную нашу посудину – котелок – и прогрел его на костре. Потом он загнал меня в спальный мешок и обложил со всех сторон горячей дурманящей хвоей. И только я смежил веки, как провалился в кромешную тьму: ни зги не видно, абсолютная, аспидная чернота, но вдруг где-то внутри неё сверкнула одна искорка, другая – и внезапно открылось круглое светящееся отверстие. Из этого тоннеля вышел чернявый стройный мужчина, лет тридцати пяти – сорока, в немыслимо ярком кафтане, блистающем золотым и серебряным шитьем, в красных яловых сапожках и круглой собольей шапке. В его острых, смышленых глазах плескался азарт.