Самый длинный что-то сказал, я не разобрал что, и все посмотрели в нашу сторону.

— Брось трепаться! — удивились они.

Для владельца машины нет большего удовольствия, чем одобрение и зависть будущих автомобилистов подобного сорта, ибо эти критиканы не знают сострадания. По-моему, Джекки едва удержался, чтобы не поставить выпивку всей банде, но вместо того предложил нам вчетвером сбежать на недельку прочь от моря и песка куда-нибудь в Арденны, в герцогство Люксембургское. Уж там-то его отличным тормозам будет где себя проявить. Вернуться он предлагал через Гронинген, ибо ему теперь никакое расстояние не казалось чересчур большим. На следующий день после обеда Джекки сидел за рулем в полной боевой готовности, я рядом с ним, а сестры, обложенные подушками, как одалиски в гареме, занимали заднее сиденье. Джекки проверил, хорошо ли закрыты дверцы, в порядке ли освещение, справился, не забыли ли мы чего, и под наше громкое «ура» включил мотор. Мы радовались как дети, что целую неделю будем вести такой современный образ жизни.

— Переливание из пустого в порожнее между Парижем, Лондоном, Варшавой и Берлином, по-моему, слишком затянулось, — заявил Джекки. — Из-за этого мне пришлось на пять недель отложить отпуск. Уже сентябрь, и самое хорошее время для отдыха упущено. По мне, пусть себе эти господа болтают сколько хотят, а мы спокойненько поедем в Арденны. Впрочем, их переговоры ничего не изменят. Вот был бы жив Пуанкаре, тогда другое дело. А эти только воду в ступе толкут.

Какое наслаждение ехать вот так, в новой, просторной, комфортабельной машине, которая, подчиняясь малейшему движению водителя, то внезапно останавливается, застыв, как заколдованное чудище, то бесшумно срывается и летит вперед. Ты знаешь, что соседи зеленеют от зависти, хозяева магазинов, куда ты ходил за покупками, приветливо машут рукой, а ты захочешь — ответишь, нет — проскочишь мимо, и никто не обидится, не нужно самому тащить тяжелые чемоданы — вещи уместились в багажнике, похожем на морду кашалота. Разумеется, путешествие в компании имеет свои теневые стороны. Тот, кого взяли с собой из милости, должен знать свое место. Надо во всем соглашаться с хозяином. Противоречить разрешается только в шутку — шутка подчеркивает его хозяйское положение. Когда он сидит за рулем, надо набивать табаком и вставлять ему в рот трубку. Если потребуется в туалет — надо терпеть до тех пор, пока и он захочет, иначе прослывешь невежей. Надо восторгаться в дороге всем, что нравится ему, не возражать, если он предпочитает ехать через Ронссе, а не через Оуденаарде или во что бы то ни стало решит обедать в ресторане «Гаргантюа». Ни в коем случае нельзя обращаться за поддержкой к спутницам, иначе он почувствует себя пятым колесом в своем собственном роскошном автомобиле. На каждой остановке следует проворно выскакивать и помогать дамам выходить из машины, при въезде в гараж или на крутых поворотах в горах надо, пятясь задом, показывать путь; следить, чтобы тебя никто не принял за владельца машины, ибо каждому должно воздаваться по заслугам; не забывать сразу же отдавать половину денег за бензин. При несоблюдении этих правил воодушевление хозяина грозит перейти в недовольство.

«Через Брюгге или Дикомёйде?» — спрашивает он и тут же, свернув влево, что делает ответ излишним, доводит скорость до ста двадцати. Вот это мотор! Его шум был не громче жужжания обыкновенной мухи. Мне казалось, будто мы неподвижно висим над автострадой, которая, подобно ленте конвейера, стремительно проносится под нами. Мы проскочили Ниеувепоорт, Брюгге, Гент, Брюссель. Наконец он сжалился и дал нам передохнуть в Намене. Мы зашли в кафе. «Видел ты этого идиота велосипедиста? Еще бы чуть-чуть, и… Но Джекки изумительно водит машину». Мы второпях выпили по чашечке кофе и снова тронулись в путь; через лес Сен-Гюбер, над пропастями, сквозь полосы тумана, по крутым дорогам, где тормоза скрежетали, как паровозные сцепления, мы добрались до Бастони, расположенной на другом конце нашей страны. И тут супруга Джекки категорически отказалась ехать дальше: у нее затекло все тело и она умирала с голоду. Моя половина спокойно спала, скрючившись в своем уголке. Мы доехали до гостиницы «Арденнский гранд-отель», сняли там номера, пообедали и отправились поглядеть, как живут здесь люди.

О Бастони можно говорить все, что угодно, как хорошее, так и плохое, но одно бесспорно: нигде в мире не найдешь таких прекрасных, благоухающих окороков, как здесь. Ну, а если уж вы забрались в Бастонь, искать вам окорока не придется. Мясных лавок здесь больше, чем палаток на рынке.

Вечером мы стояли на Центральной площади перед освещенной витриной лавочки достопочтенного господина Хускина под вывеской «Лучшая в мире ветчина». Приплюснув носы к стеклу, мы разглядывали легионы окороков, украшавших потолок и стены. Они были великолепно оформлены — упакованы в целлофан и украшены бельгийскими флажками. За прилавком важно восседала госпожа Хускин собственной персоной, сияющая, розовая, сама как огромный окорок. Сквозь стекло витрины она смотрела на нашу компанию вопросительно, будто хотела сказать: «А дальше что?» Только что пробило десять, ей пора было закрывать. Она не спеша подняла руку к выключателю и погасила, а потом опять зажгла свет. После такого ультиматума мы вчетвером ринулись в магазин. Немедленно купить окорок, теперь или никогда, здесь или нигде! И не окорок — много, много окороков, черт подери! Кто приезжает в Рим, тот осматривает церковь святого Петра, кто попадает в Бастонь, покупает окорока.

— Возьми эти шесть, — посоветовал я своей половине, указав на окорока, висевшие справа от меня. Они понравились мне тем, что были совершенно одинаковые. Я вообще проявляю большую решительность при покупках, так как не люблю задерживаться в магазинах. И раз уж мы все равно дышим бензином моего свояка, почему бы нам не подышать еще и запахом окороков? На мой совет жена лишь пожала плечами. Начались осторожные переговоры между моей половиной и ее сестрой, с одной стороны, и госпожой Хускин — с другой. Мы со свояком отступили на полшага назад — больше не позволило висевшее мясо. Да, здесь было на что посмотреть! Отборная коллекция, все как на подбор, каждый весил не меньше четырех и не больше пяти килограммов, не слишком жирные и не слишком тощие, с коричневой сухой корочкой — такие можно брать с собой хоть в тропики, никакая жара их не растопит. Под холодным взглядом хозяйки магазина наши женщины давили и нюхали окорока, и, когда стало совершенно ясно, что у Хускинов не принято уговаривать покупателей и расхваливать свой товар, моя жена купила отличный окорок на четыре сто. Она взглянула на меня, чтобы возложить часть ответственности за покупку, но я упрямо повторил:

— Возьми эти шесть!..

Она купила еще один на четыре двести. Настала очередь свояченицы. Ида намного привередливее и скупее моей супруги. Не раз пересчитает денежки, прежде чем расстаться с ними. Она вооружилась лорнетом и принялась тщательно осматривать окорока. Госпожа Хускин слипающимися глазами глядела на мрачную и неприветливую Центральную площадь. Огонек ее лавчонки освещал несколько чахлых деревьев и телеграфный столб. Мне пришло в голову, что еще немного, и она уляжется на прилавке, как корова на лугу; а свояченица все изучала окорока.

— Что, Ида, кто-то ползает? Достать микроскоп? — пошутил я.

В соседней комнате за стеклянной дверью появилась фигура в белом — не иначе как господин Хускин. Он включил радио, и внезапно мы услыхали громкий голос: «Говорит Париж. Завтра утром ожидается ясная погода. Ветер восточный и северо-восточный…» Что ж, совсем недурно для второго этапа нашего путешествия.

Моя свояченица переступала с ноги на ногу, как фламинго. Она оглядывала магазин, словно решала, взять ли окорок, лежавший перед ней, или все запасы супругов Хускин. Она всегда так делает, когда собирается уйти, ничего не купив, ибо любит отступать с честью.

«…Наши войска перешли границу. Идут ожесточенные бои…» Потом господин Хускин, должно быть, поймал другую станцию — раздались звуки старинного марша.

Мой свояк, которого всегда ужасно раздражают обходные маневры его супруги, не мог больше смотреть на беломраморный алтарь прилавка, опрятную хозяйку и свою половину, нюхавшую и разглядывавшую в лорнет ветчину. Почувствовав, что сейчас устроит скандал, он резко, так что окорока вокруг закачались, отвернулся к витрине и уставился на Центральную площадь, где только что искала прибежища своим глазам и матушка Хускин.