— Так что вашу девушку с метками я искал исключительно для вас и ваших товарищей, — твердо заявляю я, как подсудимый, настаивающий перед присяжными на своей невиновности. Я вовремя удерживаюсь, чтобы не дать торжественную клятву.

— Мы так и поняли, — говорит Али успокоительно, и ни следа улыбки на его лице не видно. Потом он спрашивает, есть ли у меня дети.

— Шестеро, — говорю я. Теперь, когда они убедились в чистоте моих намерений, можно упомянуть и о моих отпрысках.

Али передает эту новость своим дружкам, и по их лицам я вижу, что мой престиж у них возрос.

— И все дочери? — спрашивает он осторожно.

Такт не позволяет ему спросить о сыновьях, чтобы не сделать мне больно, если Аллах лишил меня наследников.

Но когда я им сообщаю, что у меня трое сыновей, они все хватают стаканы и залпом допивают воду, словно за здоровье моих детей.

— Жена, три сына и три дочери, — задумчиво говорит Али. — Да, вы не только знатный человек в этой стране, сэр, вы еще и счастливый человек, а это куда лучше, потому что знатного преследует мысль о виселице, а счастливому человеку ничто не угрожает. — И, взглянув на третий стакан спиртного, который ставит передо мной Кортенаар, он вдруг спрашивает:

— Зачем вы пьете эту огненную воду?

Я чувствую, что меня поймали с поличным, но было бы слишком неловко сознаться, что пью я ради удовольствия, поэтому приходится оправдываться:

— Знаете, когда у нас так сыро, так холодно, как сегодня, — начинаю я, и вижу, что его это объяснение вполне удовлетворяет.

— Значит, вы не для того пьете, чтобы голова закружилась, как пьют другие. Для вас это лекарство. Так я и думал. Наш Аллах пить запрещает, наверно, и ваш распятый тоже не одобрял пьянство, правда?

Священное имя Аллаха, как видно, вернуло его к нашим теологическим рассуждениям. Помолчав, он почтительно касается моей руки и смотрит на меня серьезными глазами:

— Сэр, — говорит он, — у нашего Аллаха нет ни сына, ни жены, ни отца с матерью. Он одинок. И никто не может изобразить его, потому что, прежде чем его увидеть, надо умереть.

После такого признания говорить уже было не о чем. Слова Али прозвучали как заключительный аккорд нашей азиатской симфонии, и я подумал, что пора мне собираться домой, иначе я пропущу и последний трамвай. Кроме того, мне стало жаль Кортенаара — он с таким унылым видом стоял за стойкой в ожидании нашего ухода, чтобы опять впустить своих обычных посетителей.

Когда он принес счет, я еле удержал Али — он непременно хотел заплатить, и шесть рук, как щупальцы осьминога, замахали над столом между мной и Кортенааром. Женатый что-то пробормотал, и Али, кивнув ему в знак согласия, подтвердил, что за всякий труд полагается награда, но что последнее слово за мной — за белым человеком:

— И все-таки она, наверно, живет где-то здесь, Кортенаар, — сделал я последнюю попытку, когда он пришел со сдачей, но не такой это был человек, чтобы зря разговаривать, и ответа я не получил.

Тем временем трое товарищей о чем-то совещались, видно, им не нравилось, что я уплатил по счету.

— Если вам хочется, выпейте еще стаканчик, только теперь за наш счет, — предлагает мне Али, но, спасая свою репутацию, я объясняю ему, что злоупотреблять огненной водой никак нельзя.

Али берет свой талисман со стола, вертит его во все стороны, словно не зная, куда его девать, и, подумав, прячет в карман своей куртки.

— Может, еще пригодится, — говорит он.

Молодая женщина у дверей накормила своего младенца, и сквозь небрежно застегнутую блузку просвечивает ее белая кожа. Мы проходим мимо, и Али останавливается, словно современный Мельхиор, и задумчиво смотрит на спящего младенца — тот спит, сжав кулачки, а мать осторожно вытирает струйку молока, бегущую по его щеке. Товарищи Али становятся на цыпочки за его спиной и тоже робко смотрят на крошечного человечка.

— Лучшее время жизни, — говорит Али, — и тут, и в Афганистане, и во всем мире. Да хранит его Аллах, и пусть новая вера укажет ему путь.

— Не гляди ты сюда, образина, — шипит женщина и поворачивается спиной, словно защищая ребенка от дурного глаза. Али, ни слова не поняв по-фламандски, добродушно кивает головой.

— Букет забыли, господин, — говорит Кортенаар.

— Да, цветы, — повторяю беспомощно и я, не зная, что с ними делать.

— Для молодой матери, — решает Али. — Раз появился ребенок, значит, надо дарить подарки. — Он берет букет и осторожно кладет на стол возле женщины. Кортенаар смотрит на него с усмешкой, от которой у меня бежит мороз по коже.