Она, конечно, привирала, но ему об этом знать необязательно. Сейчас это вообще не имело значения.

– Если бы у вас были дети от меня, вы бы не работали, – заявил Лоренс, устремляя на нее свои сверкающие глаза.

– Лоренс, ну и абсурдные же вещи вы говорите.

– Почему?

– Потому что я не собираюсь рожать от вас детей.

– Откуда вы знаете? – спросил он, прислоняясь к спинке стула и награждая Барти своей редкой улыбкой. – Откуда вы вообще это можете знать?

Так все и началось.

Если Барти и питала какие-то надежды, что никто из Литтонов не узнает о ее отношениях с Лоренсом, эти надежды очень быстро развеялись. Он звонил ей на работу по нескольку раз в день. В ее рабочий кабинет без конца доставляли цветы и подарки. По вечерам Лоренс подъезжал к издательству и сидел в машине, ожидая, когда Барти выйдет. Он возил ее по всем знаменитым местам Нью-Йорка, включая фешенебельные рестораны и ночные клубы. Барти побывала в «Сторк-клабе», «Эль-Морокко», «21». Очень часто в зале оказывалось немало знаменитостей, о которых Лоренс рассказывал подробно и с какой-то гордостью, словно они были его собственностью.

– Смотри, вон там сидит Софи Такер. А там – чета Астер. А это… не туда смотришь… Глория Вандербильт. Хочешь с ней познакомиться? Хорошо, тогда в другой раз… Смотри-ка, и семейство Уитни пожаловало. И даже эта мерзопакостная Эльза Максвелл.

Иногда Лоренс приглашал ее в тихие ресторанчики Верхнего Ист-Сайда с прекрасной кухней и винами. Барти там очень нравилось. После обеда они несколько раз ездили в район Гарлема, в знаменитый «Коттон-клаб», где выступали лучшие джаз-оркестры, а иногда возносились на шестьдесят пятый этаж, в элитный ресторан «Радужный зал». Лоренс водил ее в Метрополитен-опера и Карнеги-холл, на замечательные шоу в «Радио-сити», где они слушали мюзикл «Что-то происходит». Они побывали даже в Негритянском народном театре, где Орсон Уэллс ставил «Макбета».

Больше всего Барти нравилось умение Лоренса получать удовольствие и азартно развлекаться, бывая в столь разнообразных и непохожих местах. И везде он чувствовал себя вполне уверенно, будь то танцы в «Коттон-клабе» или ложа в опере. Он был в курсе всех светских сплетен – Барти изумляло, с какими деталями Лоренс их пересказывал, – и, конечно же, живо интересовался событиями в мире. У него был блестящий, изумительно быстрый ум; на все он имел свое мнение, а его суждения оказывались непредсказуемыми. При всем при том он оставался в высшей степени элитарным и где-то консервативным человеком, и Барти, выросшей в более либеральной среде, бывало нелегко отстаивать свои взгляды. Лоренс любил говорить о том, что богачи лучше служат интересам общества, нежели бедняки.

– Посуди сама: они дают людям работу, исправно платят налоги, покровительствуют искусствам, продвигают торговлю. Поэтому очень важно, чтобы они… чтобы мы не вымирали.

Другой его любимой темой было рассуждение о том, что все имеет свою цену. Каждому чего-то хочется, и иногда настолько сильно, что ради получения желаемого человек готов поступиться своими моральными принципами.

– Взять хотя бы тебя, Барти. Скажешь, что не хотела бы возглавить «Литтонс»? Не хотела бы стать членом знаменитого «Алгонкинского круглого стола» [48] , чьи высказывания цитируют все литературные журналы?

На это Барти твердо ответила, что есть немало такого, чего бы ей очень хотелось достичь, но ради чего она не поступится своими принципами. Лоренс в ответ только засмеялся:

– Я тебе напомню твои слова, когда в один прекрасный день ты окажешься перед моральной дилеммой: либо то, к чему ты стремишься, либо принципы.

Барти изо всех сил пыталась сохранить свою независимость, противилась покушению на ее время и внимание, но противостоять Лоренсу было трудно. Однажды она нарочно засиделась на работе допоздна, и, когда вышла в двенадцатом часу ночи, Лоренс, как обычно, сидел в машине, читал и ждал ее.

– Знаешь, что я читал? Одну из детских книжек, издаваемых «Литтонс». Ее написал Себастьян Брук. Чертовски хорошая книга. Ты удивлена? Может, посоветуешь что-нибудь еще?

– Не знаю, Лоренс, – ответила Барти.

– Вид у тебя усталый.

– Я действительно устала. Работала.

– Неправда. Ты не работала. Ты сидела и ждала, надеясь, что мне надоест и я уеду. Нехорошо, Барти. Я умею ждать.

В тот вечер он повез Барти в свой дом, который называл Эллиотт-хаусом. И в тот же вечер он стал убеждать ее лечь с ним в постель. Барти ответила решительным «нет».

У нее голова пошла кругом от роскошного убранства дома. Богатство не мешало Лоренсу проявлять хороший вкус и чувство меры. Его великолепная гостиная была выдержана в белых и серебристых тонах. Дом имел мощеный внутренний двор с фонтаном и круглой стеклянной беседкой. Барти восхитила обширная картинная галерея Лоренса, где были собраны произведения импрессионистов. Стены библиотеки почему-то имели плавные изгибы.

– Мне говорили, что так захотел мой дед и заставил архитектора это спроектировать.