– Ты выглядишь так, словно знаешь, что делаешь, – сказала Адель самой себе.

Но она ничего не знала. Ни капельки. Все, что она делала, происходило словно само собой, без ее участия. Она сидела в зале кафе «Липп», декорированного в стиле ар-нуво, и пила шампанское. Деликатесы не лезли ей в рот. Она едва проглотила крохотный кусочек рыбы, такой же кусочек жареного мяса и совсем немного блинчиков с фруктами. Она словно не замечала блистательного общества, собравшегося в зале, – le tout Paris [34] , как сказал изумленный Люк.

– Смотри. Вон там сидит знаменитая Мюрт. А это Мопс со своей новой любовницей. Должно быть, ты слышала про Мопс. Она немка, но знает в Париже всех. У нее двое верных мужей и еще несколько любовников и любовниц. А вон там в пальто из шкуры леопарда – Нэнси Кунард… Адель, смотри, здесь и Мишель де Брюноф – редактор французского «Вога». Уж его-то ты должна знать.

– Я его знаю, – сказала она, глядя Люку прямо в глаза, – но сейчас мне не хочется с ним разговаривать. Я хочу быть только с тобой… Боже мой! – заерзала она на стуле, мгновенно пробуждаясь от своей дремы. – Никак собака?

– Да, собака. Ты истинная англичанка. Собака сразу пробудила в тебе интерес, но никак не люди. Собаки здесь частые гости, разумеется, при условии, что их хозяева получили разрешение у владельца кафе приводить своих любимцев. И конечно же, собаки здесь тоже шикарные.

– Да, я истинная англичанка, – согласилась Адель. – И не устаю твердить тебе об этом.

– А я стараюсь это понять. – Улыбка Люка была широкой и насмешливой. – Наверное, твоей матери здесь понравилось бы. Как ты думаешь?

– Уверена, что понравилось бы. Но хвала небесам, что ее здесь нет… Слушай, там никак Генри Миллер [35] сидит?

– Весьма вероятно. Где? Да, это он. Хоть кто-то пробудил у тебя интерес.

– Почему кто-то? Ты, – сказала Адель, наклонилась к нему и осторожно поцеловала в щеку.

На нее вновь накатило странное ощущение, будто она совершенно не представляет, что сейчас делает.

Адель и вправду почти не представляла, что делает. Вопреки ее протестам, словесно пылким, но слабым, вопреки ее заявлениям, что она никогда, никогда этого не сделает, никогда не позволит себе такого и не ляжет в постель с женатым мужчиной, поскольку она всегда осуждала подобные отношения… Вопреки ее протестам уже в одиннадцать часов вечера – по парижским меркам до неприличного рано – она вошла в свой номер вместе с Люком Либерманом, женатым мужчиной, и не выпроводила его, пожелав спокойной ночи, а позволила себя соблазнить: мягко, нежно и на редкость красиво. Тут же Люк узнал о ее девственности. Адель бросало то в слезы, то в смех, то в глубокое отчаяние.

– Думаю, я удостоился редкой чести, – сказал Люк, целуя ей плечо. – На меня возложена прекрасная миссия произвести dépucelage [36] . Я сделаю все, чтобы у тебя об этом остались только приятные воспоминания.

Они легли, и он вошел в ее нежную, голодную, испуганную плоть, сумев причинить ей минимальную боль. Потом начались ощущения, совершенно новые для нее. Люк не торопился. Поначалу ее ощущения были мягкими и спокойными, затем начали обретать силу и наконец сделались неистовыми. Она стремительно взлетела вверх и упала в резкий и сладостный голод своего первого оргазма. Потом был еще один: пронзительный и яростный. Адель слышала, как она что-то выкрикивает. Ее руки цеплялись за него. Потом все страсти улеглись, и наступил блаженный покой, тихий и чистый. Сама не понимая почему, Адель заплакала. Она всхлипывала, сознавая, что любит этого человека и что на всю жизнь связана с ним узами любви.

– И что же мы будем теперь делать? – спросила она.

Сквозь жалюзи пробивался неяркий утренний свет. Адель смотрела на лицо Люка, лежащего рядом с нею, вспоминала минувшую ночь и все, что случилось между ними. Воспоминания были и сугубо телесные, и полные радостных чувств. К этому же примешивалась некоторая доля раскаяния и недоверчивое удивление самой себе.

– В каком смысле? – спросил Люк. – У нас с тобой широкий выбор. Если хочешь, повторим то, что было ночью. Если нет, я просто обниму тебя и буду говорить, как я тебя люблю. Можем еще немного поспать. А если тебе спать не хочется, можем выйти и поискать какой-нибудь petit déjéuner. Как видишь, возможностей много. Выбирай, что тебе больше нравится, ma chère, chère Mam’selle Адель.

– Терпеть не могу, когда ты меня так называешь, – сказала она, одновременно сердясь и смеясь. – Глупое обращение. Оно напоминает мне о том времени, когда я была совсем юная и…

– Удивительно, божественно глупая?

– Кто? Я? Глупая?

– Да. Чрезвычайно. Но ты превратила свою глупость в изящное искусство, и я влюбился в тебя с первого взгляда. Помню, как ты весь вечер хихикала, кокетничала, дразнила меня и не сказала ничего даже отдаленно интересного.

– Люк, перестань, – потребовала Адель, всерьез задетая его словами. – Мне не нравится это слушать. Ты же знаешь, я была совсем молоденькая. Пыталась сделать тебе приятное и…

– И тебе это удалось. Великолепно удалось, дорогая, – признался Люк. – Ты мне сделала столько приятного, что тот вечер навсегда врезался мне в память.

– Конечно. Настолько врезался, что ты потом женился на другой.

– Знаю, знаю. Но нельзя, чтобы сейчас это омрачало наше счастье.

Люк наклонился к ней и очень нежно поцеловал, после чего снова лег. Его темные глаза путешествовали по ее телу, а она, полная любви, по-прежнему ощущала себя хрупкой и беспомощной. Однако последняя фраза Люка как-то странно ее задела. Он произнес эти слова легко и даже беззаботно, но Адель вдруг пронзительно, до боли, ощутила в них предчувствие чего-то недоброго.