— Слышь, Галю, наши Харьков отбили! — сообщила Маруся радостную новость. — Скоро здесь будут.

— Откуда известно? — не поверила Галя.

— В газете, говорят, написано.

Немного поутихли и многочисленные немецкие прихвостни. Даже Никита при удобном случае стал поругивать «этих поганцев», этих «чертовых фрицев».

Мария решила заручиться поддержкой Никиты. Понимала, что Гале долго жить незамеченной в ее комнатке, выходящей на людную улицу в центре города, невозможно.

— Эти злыдни полицаи сейчас все хотят хорошими быть, — объяснила она девушке, — а если еще хабара дадим — ручаюсь, что не выдаст.

Она пригласила Никиту, выставила на стол стакан красноватого свекольного самогона.

— Посоветоваться позвала вас, Никита Лукьяныч, — сказала Мария, и Галя подивилась ласковым интонациям ее голоса. — У нас ум женский, у вас мужской, да и положение ваше…

— Какое там положение, — поморщился Никита. — Коммунисты придут — быстро сук разыщут.

Он одним махом выпил весь стакан, крякнул, закусил помидором.

— Что у тебя?

— Племянница из села приехала. Нельзя было больше терпеть от нахального старосты. Проходу ей буквально не давал.

— Документ есть? — спросил Никита.

— Какой документ? — сказала Мария. — Был бы хороший документ — не просила бы вашей помощи.

— А ну покажи.

Галя протянула ему написанную от руки на тетрадном листке справку об освобождении из лагеря, датированную августом сорок первого года.

— На гвоздик в одно место повесь, — сказал Никита. — Без документа не имеешь права проживать. — Но посмотрев с сожалением на пустой стакан, вспомнив о падении Харькова, внезапно смилостивился: — Живи, черт с тобой. Только случись что — я знать ничего не знал и ведать не ведал.

На том и порешили.

Первую неделю Галя из дому совершенно не выходила. Уговорить ее даже ненадолго выйти прогуляться было безнадежным делом.

— Нет, — возражала она. — Боюсь я, Маруся. Еще остановит патруль и угонит в Германию перед самым освобождением.

— Ну и трусиха ты, — удивлялась Мария. — Если б я так боялась — давно б с голоду подохла. Сколько раз уже выкручивалась то обманом, то слезами. А сейчас и подавно — облавы редкие. У немцев голова другим занята.

В субботу вечером, узнав, что Мария с утра собирается на базар, Галя попросила:

— Купи, Маруся, десяток яиц, стакан песка.

— Сказилась ты, Галю. Знаешь, сколько сейчас одно яйцо стоит?

— Догадываюсь, — засмеялась Галя и пояснила: — Гоголь-моголь хочу. Последний раз еще до войны ела. Даже во сне вижу.

— Богатая ты, я смотрю, — проворчала Мария, оторопев от такого размаха, завязывая деньги в узелок. — Откуда только такое богатство?

— Чего их жалеть, бумажки эти?

— Жалеть не жалеть, да ведь неизвестно сколько под немцем осталось жить, — сказала Мария. Она вспомнила, что и раньше Галя всегда поражала ее несерьезностью, полным отсутствием забот о завтрашнем дне. — Беззаботная ты была, беззаботная и осталась.

— А ты уж больно серьезная. Все вперед заглядываешь. Гадаешь, что через пять лет случится. А нам может и жить-то осталось считанные дни…

Галя неожиданно вздохнула, вытащила из сумочки папиросы, зажигалку.

— Бросила б ты это дело, — сказала Мария. — Смотреть противно.

— Война кончится и брошу, — пообещала Галя.

В один из июньских дней Галя долго вертелась перед зеркалом, меняла то одну, то другую прическу. Мария с любопытством наблюдала за ней.

— Пойду прогуляюсь, — неожиданно сказала Галя.

— Сама?

— А что? — спросила Галя, и опять Мария прочитала в ее глазах тревогу. — Надо же когда-нибудь.

Она вернулась через два часа.