Нам уже нелегко преодолевать большие расстояния, но лес манит к себе, и мы идем рядом, одной тропой, как и по жизни. Усталость и болезни забываются, когда мы оказываемся в лесной тени. Ветер шаловливо заигрывает с березками, расплетает их длинные косы, тревожит верхушки осин, и те лепечут, радуются. В этот шум вплетаются птичий щебет и тихое журчание небольшой речушки.

Я на мгновение останавливаюсь, зачарованная.

Чтобы углубиться в чащу, нам надо перейти горбатый мостик, который, как радуга, повис над речушкой. Мне всегда нравилась эта местность, поэтому мы с Романом каждый раз здесь останавливаемся.

– Обветшал мосточек, – говорит Роман. – Сваи подгнили, настил уже кое-где провалился.

– Как и мы с тобой, – шутка у меня вышла с привкусом горечи.

– А я другое подумал. Этот мостик соединяет два берега. Сокращает путь людям. Жизнь тоже как мостик, по нему мы проходим путь от рождения до смерти. Вот мы с тобой остановились передохнуть на мостике, словно на каком-то отрезке жизни, между тем, что есть, и тем, что будет.

– Разница только в том, что по мостику можно перейти с одного берега на другой и вернуться, а в жизни… – сказала я и умолкла. Не хотелось думать и говорить о грустном, когда вокруг такая благодать! Воды речушки, покрытые ряской, притихли, стараясь побыстрее прошмыгнуть под мостиком, чтобы снова вырваться на свободу и бежать дальше. Лес подступил вплотную к реке, заросли кустарников облепили берега. Небо синее до прозрачности, воздух чистый, пахнет речной и лесной свежестью.

– Какая вокруг красота! – восторженно говорю я. – И все это когда-то придется покинуть!

Роман молчит, глядя на воду. Наверно, и в его голове бродят мысли о том, что мы не вечны на этой земле. Вечны и этот лес, и река, и густые травы с вкраплениями блондинок-ромашек и синеглазых васильков, а мы – смертны.

– А ты знаешь, какой сегодня день? – спрашивает Роман.

– Восьмое июля. А что?

– Ты не забыла, что сегодня день поминовения Петра и Февронии?

– Забыла, – признаюсь я.

– Я хочу тебе сказать, что не забыл свое обещание. Помнишь?

– Иногда память подводит, но это я помню.

– Хочу повторить: когда придет наше время, мы покинем этот прекрасный мир вместе, в один день, как Феврония и Петр. Согласна?

– Да! Иначе и быть не может! – искренне говорю я.

Нам по шесть десятков лет, но я верю, что так и будет.

Подумать только: прошло сорок пять лет с тех пор, как моя двоюродная сестра Наталья уехала вместе с матерью в Донбасс, и вдруг она объявилась у нас! Сначала я ее не узнала. Еще бы! Столько лет прошло с тех пор, как она, еще подростком, покинула родное село, и ее следы затерялись. И вдруг входит какая-то солидная незнакомая дама и говорит:

– Ну, здравствуй, Марийка!

А у меня язык отнялся. Ищу знакомые черты, в памяти стремительно проносятся тысячи лиц, понимаю, что знаю эти глаза, а вспомнить не могу.

– Я – твоя сестра Наталья.

– Ты?!

Не верю своим глазам! Обнимаемся, плачем и радуемся одновременно. Опомнившись от неожиданности, бросаюсь на кухню – человек же с дороги! Когда вернулся Роман, я уже и стол накрыла. И до чего же не терпится узнать, как сложилась ее судьба!

– Угощайся, – говорю я сестре, накладывая в ее тарелку побольше отварной картошечки и салата. – Наверно, издалека приехала?

– Да уж, далековато меня занесло, – улыбается она. – Аж за океан. Я в Америке живу.

– Как же это? – вырвалось у меня с таким изумлением, будто она объявила, что живет на Луне.

Наталья рассказала, что ее мама работала в шахте, они получили квартиру, и все было бы хорошо, но случилась беда. Однажды в забое случилась авария. Как раз в этой смене работала ее мать.

– Врачи не давали ей ни одного шанса, и мама выжила чудом, – продолжала Наталья. – Но осталась прикованной к постели и ослепла.

– Когда же это случилось?

– Мама проработала всего два года, – вздохнула сестра. – И весь остаток жизни провела в неподвижности.

– Но ведь мы получали от нее гостинцы! – я вспомнила тушенку и баранки.

– Мама попросила женщину, которая передавала вам корзину, не рассказывать о ее трагедии. Ну, а я окончила медучилище, работала медсестрой в больнице и ухаживала за мамой. Сами понимаете, что навестить вас я не могла, потому что не имела и минутки свободной.

– А твоя личная жизнь?

– Марийка, какая личная жизнь?! Маме делали операции одну за другой, но ей все равно становилось все хуже и хуже. Она очень страдала…

В голосе сестры послышалась грусть, и я, чтобы отвлечь ее от невеселых воспоминаний, коротко рассказала о жизни нашей семьи.

– А хочешь селедочки? – спросила я.

– Что ж ты до сих пор молчала?! – Наталья вплеснула руками. – Если б ты знала, как мы, украинцы, в Америке скучаем по селедке! Два раза в месяц в украинский магазинчик завозят бочковую сельдь, а мы, если на эти дни выпадает выходной, идем туда с соседкой-землячкой, покупаем селедку, четвертушку водки, варим картошку «в мундирах» и устраиваем настоящий праздник.