К старости Полина утратила прежнюю приветливость и терпимость, стала обращаться с отцом не как с хозяином, а как с нахлебником, навязав ему режим питания, вызывавший у него отвращение, охотясь за бутылками с вином, которые он вынужден был прятать от нее, и даже разыскивая его вечерами по кабакам квартала.

Мы с отцом никогда не задавали вопросов друг другу. Ни разу даже намеком не обмолвились о нашей личной жизни и уж подавно о наших мыслях и чувствах.

Даже сейчас я не знаю, не была ли в свое время Полина для него чем-то иным, нежели просто домоправительницей.

Он умер в семьдесят один год, всего через несколько минут после моего визита, словно нарочно промедлил с этим, чтобы избавить меня от зрелища своего ухода.

Все это мне требовалось сказать не из сыновнего почтения, а потому, что квартира на улице Висконти оказала, быть может, известное влияние на мой глубинные вкусы. В самом деле, для меня отцовский кабинет, стены в котором до потолка были уставлены книгами, кипы журналов валялись прямо на полу, а окна в мелкую клетку выходили на средневековый двор и бывшую мастерскую Делакруа, остался образцом места, где приятно жить.

Поступая на юридический факультет, я мечтал не о быстрой и блестящей карьере, а о кабинетном существовании и собирался стать не адвокатом по уголовным делам, а ученым-юристом.

Сохранил ли я в душе верность былому идеалу? Предпочитаю не задаваться подобным вопросом. Я был типичным блестящим студентом, и когда мой отец возвращался ночью домой, он почти всегда видел свет в моей комнате, где я часто занимался до самого рассвета.

Мои представления о будущей карьере настолько совпали с мнением преподавателей, что они, не спросясь меня, переговорили обо мне с мэтром Андрие, тогдашним старшиной адвокатского сословия, которого и сейчас еще почитают за одного из виднейших адвокатов первой половины нашего века.

Перед моими глазами стоит визитная карточка, которую я нашел однажды в утренней почте; на ней под выгравированным текстом тонким, очень «артистическим», как тогда еще выражались, почерком, была написана всего одна фраза:

«Мэтр Робер Андрие будет признателен Вам, если вы как-нибудь утром от десяти часов до полудня зайдете к нему в контору на бульваре Мальзерб, 66».

Я наверняка сберег эту карточку, хранящуюся, вероятно, вместе с другими сувенирами в особой папке. Мне было двадцать пять лет. Мэтр Андрие слыл не только светилом адвокатуры, но и одним из элегантнейших людей во Дворце и, по слухам, вел роскошную жизнь. Его квартира произвела на меня сильное впечатление, в особенности просторный кабинет, строгий и утонченный одновременно, окна которого выходили на парк Монсо.

Позже я чуть не выставил себя на посмешище, заказав обшитую шелковой тесьмой куртку из черного бархата, похожую на ту, в какой был тем утром Андрие. Спешу добавить, что я ни разу не надел ее и отдал прежде, чем она попалась на глаза Вивиане.

Мэтр Андрие предложил мне стажироваться у него, что было для меня полной неожиданностью: ему без того помогали трое адвокатов, уже сделавших себе имя.

Не скажу, чтобы он физически походил на моего отца, и тем не менее обоих при всем различии судеб объединяли общие черты, которые, возможно, были просто приметами эпохи.

Например, скрупулезная вежливость, привносимая ими в мельчайшие контакты с людьми, равно как уважение к чужой личности, побуждавшее их говорить со служанкой тем же тоном, что и со светской женщиной. В особенности меня поражало сходство их улыбок, так тонко окрашенных не то затаенной печалью, не то ностальгией, что об этом можно было только догадываться.

Мэтр Андрие пользовался репутацией юриста исключительного масштаба, был в моде и числил среди своей клиентуры художников, писателей и звезд оперы.

Я работал в одном помещении с высоким рыжим парнем, ушедшим впоследствии в политику, и до нас доносилось лишь эхо светской жизни патрона. На первых порах я не видел его по целым месяцам, а досье и инструкции получал от некого Мушонне, правой руки Андрие.

Часто по вечерам в доме устраивался званый обед или прием. Два-три раза я заметил в лифте г-жу Андрие, которая была гораздо моложе мужа, слыла одной из первых парижских красавиц и была в моих глазах существом совершенно недосягаемым.

Признаюсь, что первое воспоминание о Вивиане оставили во мне ее духи, которыми пахло в лифте, куда я как-то под вечер вскочил сразу после нее. В другой раз Я увидел ее саму, всю в черном, с вуалеткой на глазах, когда она садилась в длинный лимузин, а шофер придерживал распахнутую дверцу.

Ничто не позволяло предугадать, что она станет моей женой, но именно так и получилось.

В отличие от многих хорошеньких женщин она появилась не из полусвета или театра, а вышла из почтенной провинциальной буржуазии. Ее отец, сын перпиньянского врача, был капитаном жандармерии, из-за перемещений по службе исколесил с семьей чуть ли не всю Францию и, выйдя наконец на пенсию, вернулся в родные Пиренеи, где занялся пчеловодством.