— Можно мне остаться? — попросила она.

Два дня она молчала и рассказала мне обо всем лишь на третий, когда мы выключили свет и собирались заснуть.

— Спишь, Люсьен?

— Нет.

— Можно с тобой поговорить?

— Разумеется. Зажечь свет?

— Не надо. Мне кажется, я опять кое-что натворила.

Я часто спрашивал себя, откуда в ней эта искренность, эта страсть исповедоваться — от совестливости, от врожденной жестокости или, возможно, от потребности сделать свою жизнь поинтересней, окрашивая ее в драматические тона.

— Заметил ли ты в тот день в Сен-Клу двух молодых людей?

— Каких?

— Они сидели за соседним столиком. Один был брюнет, очень мускулистый.

— Да.

— Когда ты уехал, я увидела, что он отделался от приятеля и вот-вот со мной заговорит; действительно, чуть позже он попросил разрешения выпить кофе за моим столиком.

Со времени нашего знакомства у нее были и другие похождения, и я верю, что она искренна, когда уверяет, что я обо всех них знаю. Первое было у нее с одним музыкантом из кабака около Сен-Жермен-де-Пре уже через две недели после ее оправдания, когда она жила еще на бульваре Сен-Мишель. Она призналась мне, что просидела целый вечер рядом с джазом, а на второй музыкант увел ее с собой.

— Ревнуешь, Люсьен?

— Да.

— Тебе очень тяжело?

— Да. Но это не важно.

— Думаешь, я могла бы и воздержаться?

— Нет.

Это правда. Здесь секрет не в одной чувственности. Это глубже — ей нужно разнообразить жизнь, быть центром чего-то, ощущать на себе чье-то внимание.

Я убедился в этом еще на суде над ней, где она, вероятно, прожила самые опьяняющие часы своей жизни.

— Ты по-прежнему настаиваешь, чтобы я выложила тебе все?

— Да.

— Даже если тебе от этого будет больно?

— Это мое дело.

— Ты на меня сердишься?

— Это не твоя вина.

— По-твоему, я не такая, как другие?

— Да, не такая.

— Тогда как же другие устраиваются?

В такие минуты, когда мы доходим до определенной степени абсурда, я поворачиваюсь к ней спиной, потому что знаю, чего она хочет — до бесконечности рассуждать о ней, копаться в ее личности, инстинктах, поведении.

Она и сама отдает себе в этом отчет.

— Я тебя больше не интересую?

Тогда она дуется или плачет, потом смотрит на меня, как непослушная маленькая девочка, и наконец решается попросить прощения.

— Не понимаю, как ты меня терпишь. Но думал ли ты, Люсьен, какая мука для женщины иметь дело с мужчиной, который все знает, все угадывает?

Роман с музыкантом продолжался всего пять дней. Однажды вечером я нашел ее какой-то странной — состояние лихорадочное, зрачки расширены — и, задав необходимые вопросы, вытянул из Иветты, что он заставлял ее принимать героин. Я разозлился и, когда на следующий день понял, что, вопреки моему запрету, она опять виделась с ним, впервые влепил ей пощечину, да такую, что у нее несколько дней красовался синяк под левым глазом.

Я не могу ни следить за ней круглые сутки, ни требовать, чтобы она все время меня ждала. Я знаю, что меня на нее не хватает, и поневоле позволяю ей искать на стороне то, чего не даю сам. А если мне при этом больно, тем хуже для меня.

Первые месяцы меня захлестывала тревога, потому что я постоянно гадал, вернется Иветта ко мне или очертя голову бросится в какую-нибудь грязную авантюру.

После Сен-Клу мои тревоги обрели иную форму.

— Происхождения этот парень итальянского, но родился во Франции и считается французом. Знаешь, чем он занимается? Учится на медицинском, а по ночам подрабатывает у Ситроена. Не находишь, что это смело?

— Куда он тебя водил?

— Никуда. Он не такой. Мы вернулись на своих двоих через Булонский лес я, по-моему, в жизни столько пешком не ходила.

Сердишься?

— С какой стати?

— С такой, что я не рассказала тебе раньше.

— Ты виделась с ним еще?

— Виделась.

— Когда?

— Вчера.

— Где?

— На террасе «Нормандии» на Елисейских полях — он мне там назначил свидание.

— По телефону?

Значит, ему уже известен ее номер.

— Я решила, что это доставит тебе удовольствие: ты ведь вечно боишься, как бы я не спуталась с какой-нибудь шпаной. Отец у него каменщик в Вильфранш-сюр-Сон, недалеко от Лиона, откуда я родом, а мать судомойка в ресторане. У него семь братьев и сестер. С пятнадцати лет он работает, чтобы платить за учение. Сейчас живет в комнатушке на набережной Жавель, недалеко от завода, и спит всего пять часов в сутки.

— Когда у вас следующее свидание?

Я знал: у нее что-то на уме.

— Это зависит от тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Если хочешь, я с ним вообще не буду встречаться.

— Когда у вас с ним свидание?

— В субботу вечером — в этот день он не работает на заводе.

— Тебе хочется видеть его в субботу вечером?

Она промолчала. В воскресенье утром, позвонив на улицу Понтье, я понял по смущению Иветты, что она не одна. Это был первый известный мне случай, когда она привела кого-то в квартиру, которая, по существу, является нашей общей.