— Теперь покинет, — подтвердил свое решение Николай. — Драться с немцами, не выходя из теплушек… Абсурд. Вы научены уже горьким опытом. Удирать — да, удобно. Но воевать… Немцы забили своими эшелонами все дороги. Впереди идут бронепоезда. Остановить их нам нечем. Одно, думаю, средство… Выманить солдат из вагонов в села, в лес. Выйти из-под удара их артиллерии. Врагу надо навязать партизанскую войну, какая выгоднее нам.

— А состав? — спросил Зубов, понявший замысел командира.

— А куда он денется? Это наша подвижная база. Отведем в Новозыбково. Понадобится — подкатим.

Тесно обступив ящик, за которым у десятиверстки сидел начальник штаба, обсудили действия отряда. По сообщению телеграфистов, из ближних станций Добруша и Речицы малочисленные группы немцев на подводах движутся лесом к посаду Злынка; бронепоезда их из Гомеля не видать. План напрашивался сам собой: занять в лесу оборону, желательно у болота или у речки, конную разведку выслать в посад. Выманить немцев, а удастся — изрубить, захватить оружие.

— Ты, Квятек, хлопцев разбитных, из местных, пошли на поиски черниговцев, — не тоном приказа сказал Николай.

— Чего их шукать, — поляк отводил взгляд: неловко за свою недавнюю горячность. — Катаются за лесом на своих «кукушках».

Оборону заняли у лесной речки, вздувшейся от снеговой воды, по обе стороны проезжей дороги, связывающей Злынку с хутором Скачки. Конная разведка ушла с рассветом; повел ее Божора, драгун. Рвался Зубов с конниками, Николай не пустил — поручил ему левую группу от дороги. Пока вставало солнце, они втроем, с Квятеком и Зубовым, обошли линию обороны, если можно так сказать. Бойцы не окапывались (нечем копать); каждый выбрал себе место посуше да повыше, намостил сушняку, сосновых веток.

— Во вороны! — посмеивался Зубов.

Николай не разделял его веселья.

— Людей учить надо вкапываться. Добрая половина понятия не имеет о том.

— Свистнет над ухом пуля, враз смекнут…

В придорожном кустарнике возился с орудием пушкарь Никитенко. До вчерашнего он был в отряде единственным артиллеристом; в последней партии добровольцев обнаружились еще двое: крепыши, плечистые парни, как и сам командир несуществующей батареи.

— Неудобная позиция, — оправдывался Никитенко. — Мостка не видать, а то бы при нужде прямой… На взгорок тот вкатить бы.

— А дело за чем? — нахмурился Николай.

— Лошадей не впряжешь… Деревья. Нас-то трое.

— Поможем.

Облепили пушчонку муравьями. Взгорок в самом деле оказался удачным во всех отношениях: с седловиной на маковке, опушен орешником, а главное — господствует над покатой плешиной у речки; от мостка проглядывается далеко песчаная дорога, до опушки сосняка, за которым скрывается где-то Злынка.

Николай долго ощупывал в бинокль местность. Чем-то она его не устраивала, не поймет чем. Мосток расшвырнуть можно первым снарядом, но сама речка — не велика преграда, вброд по грудь, не глубже. Топкие берега. Это дело. Не сунешься с артиллерией, с тяжелыми пулеметами. Но у немцев есть легкие ручные пулеметы. Неизвестно, что за болота слева. Найдут в Злынке проводника… Заныло под сердцем; знает с детства за собой — тягостно переживает неизвестность. Обойдет, увидит собственными глазами всю оборону, сбегает с Ребенком на лошадях, убедится, так ли уж велики и надежны те болота.

И все же тревожил участок Квятека — по правую руку от мостка. Места посуше, лес реже, доступнее не только пехоте, но и коннице. Усиливала опасность и железная дорога, проходившая неподалеку; не удержат черниговцы, откатятся… Из бронепоезда могут полыхнуть, высадить в тыл штурмовиков.

За весь день Николай не присел. Костров разводить не разрешил — обнаружат аэропланы. Обошлись галетами и консервами. Сам тоже всухомятку, на бегу; Ребенок тянул к мельнику в замшелый домик, приткнувшийся к песчаному обрывчику у водяной мельницы.

До захода солнца облазили весь берег и лесные чащобы, где укрепилась рота Квятека. Из трех годных «максимов» два выделил сюда. Подыскивал им места, намечал на глаз ориентиры. Тут и застал его конный: Божора привез «языка».

Штаб отряда разместился в рубленой избе мельника. Зубов уже допросил пленного. Не шибко языкастый попался, но кое-что из чудовищной смеси немецко-польско-белорусских слов его сумели сложить. Слушая Зубова, Николай разглядывал немца. Одетый, обутый, ухоженный; юношеский румянец во всю щеку говорил о крепком здоровье и аппетите. Вон как уплетает из котелка. По взгляду Ребенка догадался: то самое «горячее варево», дожидавшееся его с утра. Не удержал усмешку.

— В общем-то, можно предположить, Николай Александрович, — подытоживал Зубов, — в Гомеле сосредоточивается группа войск генерала Гофмана. Называет 41-й армейский корпус. Это по меньшей мере четыре-пять дивизий. Гофман тот самый, в Брест-Литовске…

— Что заставляет их топтаться в Гомеле, не наступать? — перебил Николай, расстегивая планшет. — Ведь еще Украина…

— Добивался. Не «язык», а олух царя небесного.

Немец, перестав жевать, осмысленно прислушивался.