Деталями по переброске Подвойский делился после совещания. Сидели в тесной беседке, в вишневом саду за обеденным столом. Оглядывал исподволь кряжистое небольшое тело начдива; кивал подбадривающе, встречаясь с его усталым взглядом.

— В Киеве получите командсостав и красноармейцев из двух бригад 4-й дивизии. Бойцы в бане помоются, получат обмундирование, — сулил он. — Станет дивизия на Южфронт спаянной и технически снаряженной, мощной, с полным комплектом штыков, увеличенным комплектом пулеметов, артиллерии, подрывными саперными батальонами, авиагруппами…

— Николай Ильич, вы будто молодую сватаете, — посмеялся Дубовый, могучий, бородатый здоровяк. — Жених у нас не из строптивых. Половину из обещанного дадите в приданое, и то ладно.

— Зачем половину… Укомплектуем полностью. Я уж в Кремль доложил.

Разговор коснулся политработы. Наркомвоен поделился своими наблюдениями, вынесенными из поездки по фронту, из встреч с населением, пленными. Петлюровцы, против прошлого, изменили свое отношение к селянам. Не грабят, не убивают. За все конфискованное платят сполна. Не случайно.

— И для нас в том таится немалая опасность, — предупредил Подвойский. — Ветер-то дует с той стороны… Антанта знает, чем взять. Петлюровские проповедники развивают бурную антисоветскую агитацию, агитируют против коммун, чрезвычайных комиссий, в защиту церкви от комиссаров, ведут пропаганду против русских. Красноармейцам они внушают, что кровь льют напрасно — враг-то у них общий… И кажется, агитация та имеет успех, вызывает нездоровые настроения в наших войсках. Нужны контрмеры. Засыпать окопы врага листовками, вскрыть его подлинное лицо, хитрые, лживые намерения.

К середине лета закончилась реорганизация военных сил Украины. РВС республики расформировал Украинский фронт. 1-я и 3-я Украинские армии были слиты в 12-ю армию; 2-я переформирована в 14-ю и передана в распоряжение Южного фронта. Командующим 12-й армией назначен Семенов, бывший генерал царской армии, добровольно перешедший на службу в Красную Армию. В 12-ю вошла и 1-я Украинская советская дивизия.

Дивизия Щорса так и не была переброшена на Южный фронт. Борьба за Проскуров затянулась. Вывести части из боев было трудно; к тому же не хотелось расставаться с ней и командованию.

Положение с каждым днем становилось все более угрожающим. С фронта — Галлер, за спиной — Петлюра. Полками, даже батальонами приходилось рвать дивизию. От Дубно до Винницы богунцы и таращанцы составляли самую ударную силу. Разбросанность на лесной неудобной местности, без средств связи требовала от Николая огромного напряжения. Мотался из края в край, не зная ни сна, ни отдыха; из седла вскакивал на бронепоезд или в машину; сломя голову мчался на мотоциклете. Поднимая боевой дух, вел бойцов в штыковую.

Рядом истекала кровью 44-я стрелковая дивизия, малочисленная, слабая в боевом отношении, сведенная из остатков 1-й Украинской армии; в командование ею вступил последний командарм, Иван Дубовый…

На рассвете растолкал Гонцеровский, адъютант. Весть мгновенно отогнала остатки сна. Нежинцы открыли фронт, приближаются в эшелоне к Житомиру. Николай лихорадочно обдумывал предстоящие свои действия. Остановить! Выявить зачинщиков. Расстрелять тут же, на глазах у разложившегося полка… Знал: устали Нежинцы, ропщут. Устали и таращанцы, богунцы, все; всем нужен отдых. Но такого… бросить самовольно окопы, захватить силой состав… Не ожидал: нож в спину. Попустили командиры. По их недогляду свили гнездо в полку бандиты, анархисты; не исключено, работа петлюровских лазутчиков.

Мятежный эшелон вышел с последнего разъезда. Не успел. Хотел именно там встретить, не на виду у горожан. Фатеев поднял в ружье своих курсантов; одна рота погрузилась уже в теплушки.

— Остановить на стрелке, за семафором, — бросил он растерявшемуся дежурному по вокзалу. Взглянув на Фатеева, тихо сказал: — Оставайся с курсантами тут. На крайний случай…

Коцар, поняв смысл слов начдива, решительно подступил.

— Куда-а-а?! До двух десятков одних пулеметов! Изрешетят…

— Этого и я не хочу, Никита… Встретим штыком — быть большой крови.

Паровоз устало отдувался у семафора. Николай, зажав в кулаке на груди ремешок полевой сумки, неторопливо шел вдоль вагонов по насыпи. Пожалуй, это единственный жест, который выдавал его внутреннее состояние. Ощущал лопатками прилипшую гимнастерку, выгоревшую добела. Глядел безучастливо, равнодушно; не видел ничего перед собой в двух шагах, зато ловил уголком глаза за лесочком золотые купола церкви, сиявшие на утреннем солнце. За спиной набрякала тишина.