– Действительно, обгорела. А я слышал, что рукописи не горят!

– Горят, – усмехнулся Маори, – горят и пропадают, и не находятся.

– Такая горечь в вашем голосе, упаси Боже. Значит, и вы не избежали печальной участи Гоголя. Никогда не понимал манеры сжигать все, что неугодно. Неужели нельзя просто убрать куда-нибудь подальше, может быть, потом обнаружится шедевр. Хотя... – он осторожно покосился на Маори, – я вовсе не вас имел в виду.

– Я понял, – мрачно парировал автор, – вы имели в виду Гоголя.

“Марта шла босиком. Ее белые ступни, утопая в жидкой грязи, казались еще светлее, словно никакая грязь не могла испачкать их нежную кожу. Один из лавочников, зажимая ей рот темной растрескавшейся лапищей, орал:

– Ведьма! На костер ее! Поджарим-ка на медленном огне! Что не нравится ?! У, ведьма!

Грязная нищенка, в жутких лохмотьях и с провалившимся носом выплясывала перед процессией и безумно хохотала:

– Убила муженька? Ха-ха-ха! – Корявый ее палец указывал на Марту, словно старался проткнуть ее насквозь. – Проснулась, а он мертвый? Так тебе и поверили! Согрешила с дьяволом, да по его наущению и перерезала горло муженьку. Гореть тебе в геенне огненной! Ведьма!!!

Марта начала вырываться, но дюжий детина заломил ей руку. Разорванный рукав обнажил плечо – исцарапанное и окровавленное.

– Марта! – крикнул я, но не услышал собственного голоса. Но она почувствовала мой крик – обернулась, и мы встретились глазами. Синяя безысходность глянула на меня, горькая покорность и любовь. Любовь, что переходила теперь в вечность, а значит – была во сто крат сильнее земной любви. Душа моя корчилась в синем пламени этих, покидающих, глаз.

Меня оттолкнул какой-то францисканский монашек. Он рвался вперед посмотреть ведьму, но его все время оттесняли. Вдруг он откинул капюшон и прошептал:

– Ты сам заложил костер, на котором завтра сожгут Марту.

– Эта часть, мне не очень понравилась, – сказал, помолчав, Пал Палыч. – Стиль не тот, который был. Наверное, вы слишком крепко приложили сюда руку. Нельзя же так осовременивать древний язык. Да и эта нищенка...

– Что нищенка?

– Довольно пошлый прием – ужасная старуха, прыгающая перед толпой. Это вы ввели для пущего устрашения?

– Я ввел? Да вот же здесь написано, – Маори начал тыкать пальцем в замусоленный листок. – “Кому карга кричаше...”

Пал Палыч странно посмотрел на автора:

– Карга – это может быть ворона. Ворона накаркивает несчастья. Наверное, автор решил использовать это как метафору, а вы по своему неразумению вытащили целую историю из одного слова. Нет, этот кусок следует переделать. Он слишком выбивается.

– Есть еще и это. Тоже выбивается. Выглядит свежее других и писал, кажется, кто-то другой. Однако, все-таки, тоже оттуда. Может быть, это тоже переписать, только потому, что вам не нравится?

“Лежал Крон, запрокинув голову, из зияющей раны на его шее текла бесконечно алая горячая кровь. Олаф чувствовал, что захлебывается в этой крови, что глохнет от свиста воздуха, клокочущего в горле алхимика.

И в пламени исчезала Марта. Ее искаженное болью лицо было окружено пламенем волос, разбрасывающих колющие искры. Удушливый смрад жареного мяса липким дымом стлался по площади.

А рядом крутилось колесо, на котором растягивали его – Олафа Иоганнеса, и ссыхался испанский сапожок на его левой ноге, а правой не было. И люди в красных сутанах тянули к нему костлявые холодные пальцы.

Враг его, держа в истлевшей ладони кинжал, с лезвием изогнутым как пламя, исходил запахом трупа и дрожал от хохота, закатывая к небу белые зрачки. А над его головой крутился и раскачивался повешенный пес.

В небе неподвижно висела половина луны...”

– Ой, мрак, – пробормотал Пал Палыч и потянулся.

Рене Маори беззастенчиво курил одну сигарету за другой, и вокруг стола образовалась дымовая завеса.

– Прекратите курить! – вдруг рявкнул редактор, – голова болит.

– Может, яду? – участливо осведомился автор.

Пал Палыч с отвращением посмотрел на него, с трудом подавив раздражение.

– Итак, вы перевернули последнюю страницу вот этого, – сказал он наисладчайшим голосом, – и что?

– Все это, конечно, очень мило, но мой рассказ пропал. И когда вспоминаю, как я его восстанавливал, у меня просто все внутри переворачивается. И этот средневековый бред я перевел исключительно из принципа, чтобы использовать для себя. Украли рукопись – пусть расплачиваются... Только им не понравилась моя такая принципиальная позиция, – Маори глубоко вздохнул и умолк.

– Снова что-то украли? – осторожно поинтересовался Пал Палыч.

– Можно сказать, что украли.

– И что же?