Гюго Виктор
Шрифт:
— Qui dormiunt in terrae pulvere, evigilabunt; alii in vitam aeternam et alii in opprobrium, ut videant semper [47] .
Детский голос произнес:
— De profundis.
Торжественный голос продолжал:
— Requiem aeternam dona ei, Domine [48] .
— Et lux perpetua luceat ei [49] , - закончил детский голосок.
Он услышал на крышке, покрывавшей его, как бы тихий звук дождевых капель. Вероятно, кропили святой водой.
47
Спящие во прахе земли пробудятся: одни на вечную жизнь, а другие на вечное Учение; пусть всегда это помнят (лат.).
48
Вечный покой даруй ему, Господи (лат.).
49
Да светит ему вечный свет (лат.).
«Сейчас будет конец, — подумал он. — Еще немножко терпения. Священник удалится. Фошлеван уведет Метиенна в кабак. Меня оставят в покое. Потом Фошлеван вернется один, и я выберусь отсюда. Все это дело какого-нибудь часа, не больше».
— Requiescat in pace [50] , - произнес мужской голос.
— Аминь, — проговорил ребенок.
Жан Вальжан напряг слух, и ему почудились как бы звуки удаляющихся шагов.
«Вот они и уходят, — подумал он. — Теперь я один».
50
Да почиет в мире (лат.).
Вдруг он услышал над головой шум, показавшийся ему раскатом грома.
Лопата земли упала на гроб. За ней другая.
Одну из дырочек, с помощью которых он дышал, залепило землей.
Третья лопата земли упала на гроб.
Затем четвертая.
Есть вещи, с которыми не совладать самому сильному человеку. Жан вальжан лишился чувств.
VII. Что значит потерять билет
Вот что происходило над гробом, в котором лежал Жан Вальжан.
Когда катафалк удалился, когда священник с мальчиком сели в карету и уехали, Фошлеван, не спускавший глаз с могильщика, увидел, что тот наклоняется и берет свою лопату, воткнутую в кучу земли.
Тогда Фошлеван принял отчаянное решение. Он встал между могилой и могильщиком, сложил руки на груди и проговорил:
— Я плачу!
Могильщик оглядел его с изумлением:
— Что такое, крестьянин?
— Я плачу! — повторил Фошлеван.
— Да за что же?
— За вино.
— Какое такое вино?
— Аржантейльское.
— Какое еще аржантейльское?
— В трактире «Спелая айва».
— Ступай к черту! — отвечал могильщик. И снова кинул земли на гроб.
Гроб издал глухой звук. Фошлеван почувствовал, что зашатался и сам чуть не кинулся в яму. Он крикнул хриплым, удушливым голосом:
— Товарищ, пойдем-ка, пока еще не заперли кабак!
Могильщик захватил еще лопату земли.
— Я плачу, — снова начал Фошлеван и схватил могильщика за рукав. — Выслушайте меня, товарищ. Я монастырский могильщик, пришел помочь вам. Дело сделается и ночью. Сначала выпьем малую толику.
И, говоря это, цепляясь за эту отчаянную, упорную мысль, он печально размышлял про себя:
«А если он и согласится пить, еще вопрос: даст ли он себя подпоить?»
— Поселянин, — сказал могильщик, — если вы непременно настаиваете, я согласен. Мы выпьем. Только после работы, не раньше.
И он снова взмахнул лопатой, но Фошлеван остановил его:
— Винцо аржантейльское славное!
— Однако, — заметил могильщик, — вы настоящий звонарь. Динь-дон, динь-дон, только и слышно. Отстаньте.
Еще полная лопата земли.
В эту минуту Фошлеван дошел до того состояния, когда человек уже не знает, что говорит.
— Да пойдем же наконец, выпьем, — крикнул он, — говорят вам, что я плачу!
— Когда уложим ребеночка.
Третий ком земли полетел вниз.
Потом он воткнул лопату в землю и прибавил:
— Видите ли, нынче ночью будет холодно, и покойница закричит нам вслед, если мы так бросим ее без одеяла.
В эту минуту, набирая свою лопату, он наклонился, и карман его куртки раскрылся.
Растерянный взор Фошлевана машинально упал на этот карман и остановился на нем. Солнце еще не зашло; было достаточно светло, чтобы можно было различить что-то белое в глубине раскрытого кармана. Искра сверкнула в глазах пикардийского крестьянина. Ему пришла в голову мысль. Незаметно для могильщика, поглощенного своей работой, он запустил ему руку в карман и вытащил белый предмет, высовывавшийся оттуда.
Могильщик бросил на гроб четвертый ком земли. В эту минуту, когда он обернулся, чтобы захватить пятый, Фошлеван взглянул на него с невозмутимым спокойствием и проговорил: